Великая подмена: как экономическая наука приняла дофаминовый зуд за эволюционную пользу
1. Поезд, У Лэминь и мальтузианская ловушка
Еду в поезде, наблюдаю за пейзажем за окном и читаю «Экономическую эволюцию» У Лэминя. Дорога помогает взглянуть на привычные вещи иначе: находясь в движении, особенно ясно замечаешь, как прочно мировая экономическая мысль застряла на месте.
Книга У Лэминя стала для меня настоящим глотком свежего воздуха. Он принадлежит к числу немногих исследователей, которые без академических церемоний указали на хроническую болезнь экономической науки — ее глубокую приверженность мальтузианству. Достаточно присмотреться к современным макроэкономическим спорам. Какую бы глобальную проблему ни обсуждали эксперты в дорогих костюмах, спустя четверть часа непременно возникает призрак английского пастора Томаса Мальтуса с его идеями 1798 года. Бедность, сбои поставок, экологический кризис, падение рождаемости или миграция — на все находится один усвоенный еще в университете ответ: «Ресурсы ограничены, людей слишком много, общего пирога на всех не хватит».
У Лэминь делает больше, чем просто оспаривает эти выводы. Он разбирает саму ловушку мышления и показывает, почему люди так легко возвращаются к мальтузианским представлениям. Исследуя историю биологических видов и человеческих обществ, автор доказывает, что застой и кризисы возникают не из-за физической нехватки вещества на Земле, а вследствие системной конкуренции, институционального отбора и неудачно устроенных правил. Всем, кому официальная экономика давно кажется однообразной и обреченной на хождение по кругу, эта книга может стать прекрасным противоядием. Искренне рекомендую.
И все же прямо посреди чтения этого сильного текста я вновь споткнулась об одну мысль.
Даже решительно порывая с мальтузианством и заново выстраивая теорию экономического роста, У Лэминь, подобно большинству экономистов последних полутора столетий, оставляет без внимания одну фундаментальную деталь. Когда повествование переходит на микроуровень и пытается объяснить, почему человек предпочитает один товар другому, снова появляются знакомая выпуклость кривой безразличия и убывающая предельная норма замещения.
Именно здесь моя собственная научная работа и разработка методологии HBS (Human Balance System) возвращают меня к одному давно не дающему покоя вопросу. Вернее, к принципиальному несогласию со священной коровой экономической науки: привычкой оценивать полезность производства через удовлетворенность человека и уменьшение его дискомфорта.
2. Первородный грех маржинализма: как пользу свели к устранению дискомфорта
Ненадолго вернемся к истокам этой интеллектуальной ошибки, чтобы понять, где экономическая мысль свернула на неверный путь.
Во второй половине XIX века экономисты оказались в затруднительном положении. Физики открывали законы термодинамики и электромагнетизма, химики создавали периодическую систему, а экономическая наука все еще не могла убедительно объяснить, почему стакан воды в пустыне дороже бриллианта, тогда как в дождливом Лондоне почти ничего не стоит. Классическая трудовая теория стоимости — от Адама Смита до Карла Маркса — пыталась связать ценность вещи с затраченным на нее трудом, но сталкивалась с очевидными трудностями. Даже если целую неделю усердно лепить в лесу пирожки из грязи, драгоценными они от этого не станут.
Экономике требовался общий принцип объяснения ценности. Его предложили основатели маржиналистской революции — Джевонс, Менгер и Вальрас. Их решение показалось современникам удивительно изящным: стоимость предмета определяется не вложенным трудом, а предельной полезностью (utility), которую он приносит конкретному потребителю при использовании.
Звучало убедительно и по-научному. Но сразу возникал неудобный вопрос: что именно считать полезностью и чем ее измерять?
Экономисты XIX века фактически приравняли объективную пользу к субъективному удовольствию: полезным объявлялось то, что доставляет удовлетворение и избавляет от дискомфорта или страдания. Позднее, уже в XX веке, Парето, Хикс и Самуэльсон обошли сложные философские вопросы с помощью понятий «порядковая полезность» и «выявленные предпочтения». Логика приобрела внешнюю простоту: необязательно разбираться, что происходит внутри человека и как товар влияет на его жизнь или биосферу. Если покупатель добровольно заплатил, значит, он уменьшил дискомфорт, повысил удовлетворенность и максимизировал полезность. На этом разговор заканчивается.
В XIX веке, когда люди еще жили при свечах, такое допущение можно было понять. У науки не было ни функциональной МРТ, ни современных знаний о биохимии синапсов и работе мезолимбического пути мозга. Не имея возможности подробно исследовать биологию принятия решений, гипотезу о рациональном человеке, стремящемся к удовлетворению, с оговорками можно было принять как доступное приближение.
Но сегодня, во второй четверти XXI века, продолжать строить на этой основе макроэкономические модели с триллионными последствиями, рассчитывать ВВП и судить об успехе цивилизации — уже не просто наивность. Это больше похоже на серьезный интеллектуальный просчет или сознательное нежелание пересматривать привычную картину мира.
3. Выводы нейробиологии: почему стремление избавиться от любого дискомфорта ведет к деградации
Что современная нейробиология может сказать о центральном экономическом допущении? Она заставляет усомниться в его основаниях.
С точки зрения нейронауки отождествлять удовлетворенность и снижение дискомфорта с пользой для организма — значит игнорировать основы биологии. Наши системы вознаграждения, прежде всего дофаминовая, серотониновая и эндоканнабиноидная, миллионы лет формировались в условиях нехватки пищи, тепла и безопасности. В саванне простая стратегия могла повышать шансы на выживание: найти сладкий плод, насытиться, укрыться в тени и экономить энергию до следующего дня.
Однако эта древняя настройка мозга не содержит готового ограничителя на случай изобилия. Мозгу трудно отличить значимое для выживания достижение от химической или информационной стимуляции тех же механизмов.
Если экономическая система объявляет главным критерием полезности снижение дискомфорта и рост удовлетворенности, бизнес быстро подстраивается под этот запрос. Зачем создавать сложные продукты, требующие усилий, дисциплины и развития, когда прибыльнее напрямую воздействовать на древние структуры лимбической системы, обходя более сложные механизмы контроля?
Нейробиология указывает на неудобное для сторонников безусловного комфорта обстоятельство: постоянное стремление устранить дискомфорт и получить удовлетворение может вести к биологической, метаболической и когнитивной деградации человека.
Живые системы, и особенно человеческий мозг, развиваются благодаря преодолению посильных нагрузок. Нейропластичность, формирование новых связей, митохондриальный биогенез и поддержание иммунного тонуса связаны с реакцией организма на сопротивление среды и задачи, требующие адаптации. Если же среда становится стерильно комфортной, а скуку, легкий голод, информационную паузу или физическое усилие немедленно устраняют очередной покупкой, часть возможностей организма рискует остаться невостребованной.
Кроме того, действует механизм толерантности, или гедонистической адаптации. По мере повторения стимулов чувствительность системы вознаграждения может снижаться. Чтобы завтра испытать прежнее удовлетворение, человеку требуется что-то более сильное, яркое, сладкое или быстрое.
Мы наблюдаем это не только в учебниках нейрофизиологии, но и в повседневной жизни. Ультрапереработанная еда, быстрая мода, бесконечная прокрутка ленты, алгоритмические развлечения и одноразовые символы статуса стали привычными источниками кратковременной стимуляции. Избыточное производство и потребление расходуют невосполнимые ресурсы ради временного облегчения для перегруженной нервной системы. Мы всерьез задаемся вопросом, каким воздухом будут дышать и какую воду пить наши внуки, а экономические отчеты между тем выглядят вполне благополучно: спрос растет, покупки совершаются, следовательно, экономика производит огромный объем «полезности».
Так незаметно и совершенно законно фундаментальное понятие «Польза» подменили обычным «Удовлетворением».
4. Детский вопрос, на который трудно ответить взрослым экономистам
Ирония в том, что для обнаружения этой подмены не нужна докторская степень по эконометрике. Порой достаточно взглянуть на ситуацию без привычного взрослым стремления все оправдать.
Я хорошо помню один разговор с детьми, когда им было по восемь лет. Мы подробно обсуждали устройство организма и окружающего мира: какие вещества, продукты и занятия помогают строить здоровые клетки, дают энергию и развивают мозг, а какие лишь воздействуют на вкусовые и зрительные рецепторы, нанося ущерб здоровью и природе.
Дети восприняли это со свойственной им непосредственностью, а затем задали вопрос, который застал меня врасплох. Им было трудно понять простую вещь:
«Мама, подожди. Если взрослые знают, что эта еда вредит телу, а эти вещи быстро ломаются и превращаются в ядовитый мусор, зачем они строят огромные заводы, каждый день ходят туда работать, тратят свою жизнь и пользуются тем, что не приносит пользы?!»
Я поймала себя на попытке защитить взрослый мир аргументами из университетского курса экономики. Стала пространно говорить об эстетике, праве на слабости, индустрии впечатлений, разнообразном досуге и сфере услуг, рост которой макроэкономические отчеты относят к признакам благополучия населения…
Но, произнося все это и глядя в ясные глаза восьмилетних детей, я остро чувствовала, насколько неубедительно звучат мои объяснения. Детская прямота за несколько секунд разоблачала сложные взрослые оправдания.
Ребенок видит главное: если действие отнимает время жизни, расходует ресурсы планеты и в итоге ухудшает здоровье тела или разума, странно называть его результат благом и полезностью, даже спрятав за красивой вывеской «индустрии впечатлений». Иногда именно дети напоминают о простых основаниях, которые помогли бы взрослым отказаться от разрушительной подмены понятий и вернуться к физической реальности.
А теперь, прежде чем перейти к математике и технологиям, остановитесь на минуту и проведите мысленный эксперимент. Вспомните десять последних покупок за неделю. Честно спросите себя: что из приобретенного принесло измеримую Пользу вашему организму, интеллекту или будущему семьи, а что стало лишь платным способом ненадолго заглушить дискомфорт?
5. Архитектура HBS (Human Balance System): как измерить настоящую Пользу с помощью ИИ и IoT
Когда я делюсь этой мыслью с коллегами из традиционного финансового и экономического сектора, они обычно приводят аргумент, который считают неопровержимым.
Он звучит примерно так: «Мы понимаем: потребитель нередко ведет себя иррационально и причиняет себе вред. Но субъективное удовлетворение хотя бы можно учесть через рыночную сделку. Человек заплатил рубли, тенге или доллары — сумма попала в баланс. А как измерить твою „объективную пользу“? Назначить комиссаров, которые станут решать за людей, что им нужно? В XX веке мы уже видели, к чему приводят Госплан и дефицит».
Я понимаю, откуда берется этот страх. Когда основными инструментами учета были бумажные книги, кассовые аппараты и простейшая статистика продаж, субъективный выбор действительно было значительно легче измерять. Рыночная цена служила доступным сигналом, объединявшим разрозненную информацию.
Однако сегодня экономисты продолжают защищать этот инструмент XIX века в мире искусственного интеллекта, интернета вещей, блокчейн-реестров и цифрового учета материальных процессов. Делать вид, будто у нас по-прежнему нет способов оценивать системную эффективность и реальную пользу без комиссаров и Госплана, становится все труднее.
Именно на решение этой задачи направлена разрабатываемая мной концептуальная и алгоритмическая архитектура HBS (Human Balance System). Я намерена показать, что объективную Пользу можно не только вычислять, но и учитывать математически строже, чем изменчивые проявления потребительского спроса.
На чем основана такая оценка в HBS? Вместо вопроса о том, насколько сильно товар стимулировал покупателя в момент оплаты, предлагается обратиться к физике, термодинамике, теории диссипативных структур и нейробиологии.
В условиях развития ИИ и IoT индекс полезности продукта, технологии или услуги предлагается формировать из трех прозрачных цифровых контуров:
Первый контур: термодинамическая и экологическая эффективность — энергетический баланс
Любое производство преобразует энергию и вещество. Традиционная экономика учитывала прежде всего денежную стоимость добычи и доставки, оставляя за рамками оценки энтропийный след товара. Датчики интернета вещей (IoT), установленные на разных участках цепочки — от карьера или агропредприятия до перерабатывающего завода, — позволяют собирать данные об энергетическом и углеродном следе продукции. Алгоритм ИИ может рассчитывать соотношение полезной работы и жизненного цикла продукта с объемом созданной им энтропии. Если производство, упаковка и доставка недолговечного пластикового гаджета или бутылки сладкой газировки расходуют больше энергии и ресурсов биосферы, чем продукт способен вернуть системе за срок службы, с учетом утилизации и углеродного следа его базовый коэффициент полезности становится отрицательным. Рекламный ажиотаж не отменяет физических затрат.
Второй контур: биометрические и когнитивные показатели — долгосрочный человеческий капитал
Еще одно распространенное представление старой экономики состоит в том, что влияние товара на человека невозможно измерить извне. В XIX веке это действительно было крайне трудно. Сегодня миллионы людей добровольно используют умные часы, кольца и другие сенсоры для отслеживания вариабельности сердечного ритма (HRV), сна и уровня глюкозы, а также получают данные о состоянии здоровья. Образовательные и рабочие платформы, в свою очередь, фиксируют показатели продуктивности и концентрации. Обезличенные большие данные (Big Data) и модели машинного обучения могут помочь различать продукты, которые поддерживают развитие, и те, что ему препятствуют:
-
Положительная полезность (U_{obj} больше нуля): потребление продукта или услуги в течение 6, 12 или 36 месяцев связано с ростом адаптационного резерва, улучшением показателей нейропластичности, освоением сложных навыков, снижением заболеваемости и расширением способности создавать новую ценность.
-
Отрицательная, или хищническая, псевдополезность (U_{obj} меньше нуля): кратковременное удовольствие от покупки сопровождается в дальнейшем ухудшением метаболического здоровья, рассеиванием внимания, ростом тревожности и отложенными издержками — расходами семьи и государства на лечение, лекарства и компенсацию утраты трудоспособности.
В системе HBS товар, который расходует будущее здоровье и когнитивные возможности человека ради нескольких минут удовольствия, нельзя считать полноценным экономическим благом. ИИ-модели призваны выявлять разрыв между краткосрочным удовлетворением и долгосрочным ущербом человеческому капиталу так же, как аудитор обнаруживает проблему в бухгалтерском балансе.
Третий контур: системная синергия и токен-экономика реального результата (Proof of Excellence)
Объединение промышленного IoT, экологического мониторинга и нейробиологических показателей в децентрализованную сеть открывает возможность переосмыслить деньги и экономические стимулы. В традиционной системе капитал часто направляется туда, где быстрее монетизируется импульс потребителя: в спекуляции, азартные игры, фастфуд и быстрые развлечения. При этом фундаментальной науке, экологии, качественному образованию и профилактической медицине нередко не хватает финансирования. В архитектуре Human Balance System ценность и ликвидность предлагается связывать с подтвержденной системной эффективностью по алгоритмическому принципу Proof of Excellence. Выпускать бесполезный суррогат бизнесу становится менее выгодно: система присваивает ему низкий или отрицательный коэффициент полезности, что ограничивает доступ к дешевому капиталу, налоговым льготам и репутационным преимуществам. Напротив, производство, укрепляющее здоровье человека, развивающее интеллект и сохраняющее баланс биосферы, получает более высокий множитель ценности.
6. Вместо послесловия: путь из тупика
Пора называть вещи своими именами. То, что современная экономика привычно описывает как рост благосостояния благодаря максимизации потребительской полезности, при ближайшем рассмотрении нередко оказывается высокотехнологичной эксплуатацией эволюционных уязвимостей мозга.
Мальтузианцы предупреждают, что Земля не сможет прокормить восемь или десять миллиардов человек. Но если соединить эволюционный анализ У Лэминя с системным подходом HBS, возникает иная картина: планете тяжело выдерживать не само число людей, а искусственно стимулируемый и ненасытный потребительский голод. Проблема не в потребности людей в качественном жилье, чистой энергии, знаниях и здоровой пище. Проблема в мировой фабрике, которая работает в три смены, выпуская горы недолговечных заменителей и развлечений, чтобы ненадолго развеять скуку и снять малейший дискомфорт уставшего покупателя.
Нам не обязательно выбирать между слепой рыночной стихией, ориентированной на сиюминутный импульс, и тоталитарным Госпланом. Технологии XXI века — искусственный интеллект, интернет вещей, предиктивная аналитика и прозрачные цифровые реестры — открывают возможность измерять настоящую Пользу более точно, беспристрастно и в реальном времени.
Чтобы такой переход стал возможен, науке прежде всего понадобится смелость посмотреть в глаза восьмилетним детям и признать очевидное: король голый, а удовольствие от конфеты и польза для жизни никогда не были и не станут одним и тем же числом в уравнении.
7 резонансных отставок топ-менеджеров крупных компаний: от шпионажа до романа на работе
Мозговые имплантаты помогли пациентам с БАС снова говорить и петь
Как CAPTCHA меняется в эпоху искусственного интеллекта
Вороны вдвое быстрее людей и обезьян решают зрительные задачи на движение
Вселенные-ловушки и нарушение антропного принципа
Кошка-левша и правый усик пчелы: зачем животным латеральность и что это такое
США против Paramount: почему Голливуд потерял свои кинотеатры
Уран и сковородки: как появился тефлон