Растения и животные мира под чёрным солнцем

В первой части статьи я выступил консультантом научно-фантастического ужастика об экспедиции на Инфру — планету у коричневого карлика, который почти не излучает видимого света, зато согревает окрестности. Разобрал физику, атмосферу и климат, а заодно предложил режиссёру эффектную сцену:

«…Тепловизор показывает овраги, звериные следы, горячие растения, снежные заносы в виде чёрных провалов и вулкан, сияющий словно прожектор. Неоружённый глаз различает звёзды, но на земле не видит ничего, пока не включён фонарь. Готовая сцена для ужастика: одинокое пятно света среди безбрежной тьмы, а на экране тепловизора проступают почти чёрная почва, серые заросли и низкие яркие силуэты, которые незаметно подкрадываются».

Спустя неделю я перечитал этот отрывок и устыдился. Какие ещё «яркие силуэты»? Как мне пришло в голову отправить теплокровного хищника на охоту в мир, где природным тепловизором обзавёлся едва ли не каждый? Источник штампа понятен: мы все смотрели «Хищника» и привыкли к эффектной картинке, на которой жертвы зловеще краснеют в синем поле прибора, сами не различая инфракрасного излучения без специальной техники. Но на Инфре и днём, и тем более ночью правит инфракрасный диапазон. Местные животные миллионы лет рассматривают друг друга в ИК-лучах; тепловые рецепторы здесь распространены примерно так же, как глаза среди земной фауны. Охотнику с горячей шкурой тут делать нечего. Во-первых, добыча в ужасе разбежится: издали его прекрасно видно, а вблизи он будет слепить. Во-вторых, на морозе этот «сияющий силуэт» растеряет тепло и погибнет от холода прежде, чем успеет пообедать.

Земные обитатели Заполярья давно нашли решение. Когда биологи впервые попытались пересчитать белых медведей с вертолёта с помощью инфракрасных камер, их ожидало разочарование: тепловизор почти не замечал зверей. На экране холодными были снег, льдины и сам медведь, которого выдавали разве что крошечное тёплое пятнышко носа и пар при выдохе. Причина проста: полые волоски медвежьего меха содержат микропузырьки воздуха и образуют превосходную теплоизоляцию, удерживая длинноволновое инфракрасное излучение тела — те самые 8–14 микрометров — внутри мехового скафандра. А у песца, способного бегать по льду в пятидесятиградусный мороз и не примораживать лапы к насту, в конечностях устроен противоточный теплообменник. Тёплая артериальная кровь по пути к лапе отдаёт большую часть тепла холодной венозной крови, которая возвращается к туловищу. В результате внутри тела сохраняются комфортные плюс тридцать восемь, а подушечки лап имеют температуру около нуля. Зверь не расходует тепло на обогрев мерзлоты и не оставляет на снегу ярких следов.

Перенесём эту природную инженерию на Инфру, где перед рассветом холоднее, чем в Арктике, а тепловым зрением владеет почти вся живность. Каким должен быть наш экранный хищник? За способность сливаться с тепловым фоном назовём его «нулевиком».

Прежде всего его поверхность должна иметь ту же температуру, что и валун, рядом с которым он затаился. Под защитной оболочкой скрывается массивное, приземистое, широкоплечее тело с горячей кровью и мощным сердцем. Жировой слой укрыт трёхслойным композитным панцирем: перекрывающиеся роговые щитки пронизаны миллионами газовых микрокамер. Это живой пенопласт-аэрогель, усиленный пиритом, как раковина глубоководной улитки. Сверху щитки покрывает густая пепельно-серая бахрома из полых волосков. В нижних частях широких лап мышц нет вовсе: только кости, когти-ледорубы и длинные, словно стальные, сухожилия. Ими управляют мышцы, спрятанные глубоко в тёплом брюхе за противоточным теплообменником. На ночном морозе подошвы остывают до минус тридцати, поэтому зверь способен пройти по промёрзшему насту, не оставив тёплых отпечатков.

Но что делать с дыханием? Белого медведя с вертолёта обнаружили именно по тёплому выдоху. На Инфре облачко пара в морозном воздухе вспыхнет в чужих инфракрасных глазах ярче сигнальной ракеты. Поэтому пасть нулевику нужна лишь для того, чтобы хватать и рвать добычу. Воздух он вдыхает через широкие грудные клапаны, а выдох направляет из лёгких в длинный плоский лабиринт-змеевик, протянувшийся под наружными щитками вдоль позвоночника. Проходя через этот обратный радиатор, воздух остывает до температуры среды, а влага оседает на стенках сухим инеем. Ни пара, ни тёплого носа. Лишь раз в десять минут из щелей у хвоста с тихим шорохом высыпается на мёрзлый щебень горсть ледяной пудры.

Смотреть на мир зверь тоже должен не обычными глазами с водянистым хрусталиком: вода поглощает инфракрасное излучение. Вместо них у него два огромных вогнутых зеркала из многослойных пластинок гуанина, как у глубоководной рыбы-призрака. Живое интерференционное зеркало умеет настраиваться на нужную длину волны — по тому же принципу, что кожа хамелеона меняет цвет, сближая и раздвигая нанокристаллы гуанина в упругой матрице. Днём пластинки расположены плотнее: глаза отсвечивают тёмной медью и собирают тусклый багровый свет карлика вместе с ближними инфракрасными лучами. С приходом стодневной ночи матрица набухает, расстояние между слоями возрастает, и зеркало переключается на длинноволновое тепловое излучение, выискивая во мраке малейшие признаки чужого тепла. В луче фонаря такие глаза выглядят как два угольно-чёрных провала с холодным фиолетовым отблеском. Кроме того, у нулевика, как и у земных северных оленей в Заполярье, отключены гены суточных часов. Люди со своими циркадными ритмами уже на второй неделе начнут сходить с ума от полярного психоза, а хищник будет привычно дремать в засаде двадцатиминутными урывками на протяжении многих десятков ночных суток.

Однако физика требует платы за любую безупречную инженерную конструкцию. «Живому термосу» почти некуда отводить тепло, которое вырабатывают мышцы. Увлечётся нулевик погоней в режиме невидимости — и буквально сварится изнутри. Поэтому марафоны не для него: он сутками лежит неподвижной глыбой, ожидая добычу, чтобы настичь её одним коротким стремительным броском. Только после удачной охоты или в разгар дня, когда воздух прогревается до сорока градусов, зверь поднимает бронированные створки на спине, открывает багровую сеть сосудов и сбрасывает избыток тепла в небо.

А теперь, режиссёр, представь, какой кадр ты упускал со своими «яркими силуэтами»! На Инфре давление составляет одну атмосферу, так что громоздкие скафандры не нужны: герои ходят в дохах и прозрачных кислородных масках-«намордниках» с налобным фонарём и откидным тепловизором. Человек смотрит на экран: вокруг жилого модуля простирается мёртвая сине-чёрная пустыня, ни одного светлого пятна. Он спокойно подходит к ближайшему валуну и направляет на него фонарь… А в двух метрах от прозрачной маски обнаруживает массивную пепельную тушу, с которой осыпается сухая ледяная пудра, и зеркальные блюдца глаз, давно и пристально следящих за ним. На экране тепловизора по-прежнему пусто. Пуля против пиритовой брони бесполезна: остаётся бежать или бросить твари под брюхо термитную шашку. Тогда живой термос перегреется, рефлекторно раскроет спинные радиаторы и вспыхнет ослепительным пятном во всех прицелах.

К слову о киношных штампах. В черновике сценария режиссёр припас ещё один. Услышав от меня, что приливные силы на Инфре должны быть примерно в пятьдесят тысяч раз сильнее земных, он решил: каждые сто дней по планете обязано прокатываться «литосферное цунами» — девятибалльное землетрясение, при котором каменная кора встаёт дыбом, разверзается под ногами героев и поглощает вездеходы.

Эй, гений, хватит фантазировать — лучше посмотри под ноги. Пока ты читаешь эти строки, твёрдая земная кора дважды в сутки поднимается и опускается. На полметра вверх и на полметра вниз. Одно только Солнце смещает материки на пятнадцать — двадцать сантиметров, остальное добавляет Луна. Чашка тыквенного латте спрыгнула со стола? Стены потрескались? Нет. Дело в том, что длина приливной волны составляет двадцать тысяч километров, то есть половину окружности Земли. Когда за шесть часов весь материк от Лиссабона до Владивостока плавно поднимается на полметра вместе с тобой, уклон поверхности меняется на ничтожные доли угловой секунды. Такое можно заметить только с помощью спутников и сверхточных приборов. В ЦЕРНе, например, двадцатисемикилометровое кольцо Большого адронного коллайдера из-за каменного прилива дважды в сутки растягивается и сжимается на миллиметр. Физикам ещё со времён первых крупных ускорителей приходится учитывать эти изменения с помощью часовых поправок.

Даже на Ио, спутнике Юпитера, где приливный горб поднимает каменную поверхность на сто метров каждые сорок два часа, никаких бегущих каменных стен нет. Кора медленно и величаво дышит, словно грудь спящего великана. На Инфре, где один такой вдох и выдох занимает сто земных суток, движение вообще не ощутить. Зато можно увидеть и услышать, как неспешный пресс действует на разломы, — подобно тому, что происходит на сатурнианском Энцеладе. В фазе растяжения каменные края расходятся, словно жабры, и из трещин с рёвом вырываются гейзеры и клубы горячего пара. Когда наступает сжатие, разломы смыкаются, а выбросы стихают. Вся сеть тектонических каньонов Инфры живёт по этому расписанию: пятьдесят суток трещины открыты и выдыхают в ледяную тьму пар, сероводород и метан, согревая окрестную жизнь, а следующие пятьдесят суток сжимают челюсти и засыпают.

Эта же приливная мельница выполняет ещё более важную работу: кормит планету. В комментариях к первой части меня сразу спросили, откуда на Инфре взялись теплокровные животные и пятнадцать процентов кислорода. На Земле сытая кишечная палочка в тепле делится каждые двадцать минут, а подземная бактерия на скудном рационе может готовиться к делению десять лет. При слабом инфракрасном свете коричневого карлика эволюция должна едва ползти и застрять на стадии одноклеточной слизи. Логично? Если смотреть вверх — пожалуй. Но стоит взглянуть под ноги…

Подземная бактерия делится раз в десятилетие не из-за темноты, а потому, что заключена в мёртвом граните без доступа к питательным веществам. Спустимся к чёрным курильщикам на океанском дне: там, в столь же непроглядной тьме, живёт двухметровый трубчатый червь рифтия. У него нет ни рта, ни кишечника; пищей его снабжают симбиотические серобактерии, перерабатывающие вулканический сероводород. И это самое быстрорастущее морское беспозвоночное Земли: восемьдесят пять сантиметров за год. А в румынской пещере Мовиле, изолированной от внешнего мира уже пять с половиной миллионов лет, на одном хемосинтезе процветает сообщество пауков, водяных скорпионов и пиявок. Эволюцию ускоряют не солнечные лучи, а величина энергетического перепада и зубы соседа, намеренного тебя съесть.

С кислородом на Инфре приливные силы тоже начали разбираться задолго до того, как первое растение выбралось на сушу. Пока медленный стосуточный горб сгибает и разгибает планетную кору, породы вдоль тысяч разломов постоянно движутся и перетираются в присутствии воды. При дроблении обычного кварца в воде оборванные связи кремния на свежих сколах расщепляют молекулы воды с образованием водорода, перекиси и свободного кислорода — даже в полной темноте. В 2024 году океанологи опустили датчики на глубину четырёх километров в Тихом океане и обнаружили, что морское дно не потребляет кислород, а производит его. Источником оказались разбросанные по илу «картофелины» со слоями марганца, никеля и меди. Благодаря разности потенциалов между металлами каждая такая конкреция в солёной воде действует как батарейка, непрерывно разлагая воду электролизом на водород и кислород.

А теперь представьте пологие берега и чёрные пляжи Инфры. Береговая линия постоянно перемещается: пятьдесят суток океан затапливает сотни километров суши, а затем столько же отступает, обнажая бескрайние илистые топи, усеянные рудными конкрециями из вулканических недр. Зачем прибрежной флоре полагаться на тусклый свет карлика, если под ногами лежит бесплатный источник электричества? На отмелях господствует аккумуляторник — паутина упругих жгутов толщиной с руку, раскинувшаяся на десятки километров чёрной грязи. Снаружи каждый жгут покрыт угольно-чёрной меланиновой кожурой, как у грибов из разрушенного реактора Чернобыльской АЭС, где меланин под воздействием излучения и тепла вчетверо ускоряет перенос электронов. Внутри вместо сосудов с соком проходят белковые жилы с кристаллами пирита и сульфидов меди — настоящие многожильные провода. Нижние отростки погружены в сероводородный ил и охватывают рудные «картофелины» наподобие клемм, а верхние ветви на поплавках поднимаются над водой. Пропуская через себя ток при разности потенциалов в полтора вольта, растение производит сахара из углекислоты, ночью обогревает себя, а побочный водород собирает в чёрные пузыри со спорами и отправляет их по ветру, словно воздушные шары.

Так обстоят дела на побережьях, в тёплых электрических болотах. Но на открытых ветрам каменных плато стодневная ночь никого не щадит, и перед рассветом мир выглядит так, будто жизнь на нём никогда не возникала. В комментариях к первой части справедливо заметили: обычный земной фотосинтез на скудном инфракрасном пайке коричневого карлика не заработает, если только эволюция не придумает многоступенчатый каскад или какие-нибудь «чешуйки из галлия». Да, чтобы объяснить кислородную атмосферу, сценарию понадобится определённое допущение.

Основной способ запустить фотосинтез с помощью «слабых» ближних инфракрасных лучей — тот самый многоступенчатый каскад. На Земле зелёный лист последовательно соединяет две фотосистемы, расходуя по два фотона на каждый электрон, оторванный от воды. На Инфре эволюция выстроила цепочку из четырёх ступеней, чтобы набрать необходимое напряжение. А что насчёт «чешуек из галлия» и соблазнительной идеи объединять два слабых инфракрасных фотона в один мощный? Оптическую апконверсию физики давно освоили на кристаллах с редкоземельными лантаноидами. К тому же в кислых серных котлах вулкана Сольфатара под Неаполем нашли бактерию, которой необходимы редкоземельные металлы: она встраивает лантан и неодим непосредственно в белки. Но есть проблема. Специалист объяснит, что выход апконверсии падает пропорционально квадрату яркости, поэтому при рассеянном сумеречном освещении Инфры процесс практически не пойдёт. Если местная флора и использует этот квантовый трюк в дополнение к четырёхступенчатому каскаду, ей пришлось бы заключить редкоземельные кристаллы в сухую безводную кутикулу и собрать свет карлика вогнутым зеркалом. Именно на сочетании каскада фотосистем с концентрацией света и тепла основана жизнь распространённого растения, которое астронавты назвали тарельником, или чёрным подсолнухом.

Обычных ветвей с листьями у него нет: маленький лист мгновенно вымерз бы на ледяном ветру, а рассеянное свечение бурого диска сначала необходимо сфокусировать, усилив хотя бы в двести раз. Больше вряд ли получится: карлик не является точечным источником. На небе Инфры его багровый диск занимает восемь-девять угловых градусов — примерно в восемнадцать раз больше Солнца на земном небосклоне.

Четыре пятых массы тарельника скрыты под землёй, в толстом клубне-термосе с пробковой оболочкой. Наружу выходит массивный гидравлический ствол-шарнир с единственной вогнутой параболической чашей около трёх метров в поперечнике. Изнутри эта «спутниковая тарелка» угольно-чёрная, с сизым металлическим отливом. Четырёхступенчатые фотосистемы поглощают ближний инфракрасный свет всей поверхностью чаши, а длинноволновое тепло и остаточное излучение зеркальная кожа направляет в геометрический центр. Там, в ярком фокусе, расположен толстый бордовый початок с нежными ферментами, семенами и, возможно, редкоземельными комплексами. Даже под свист морозного утреннего ветра вокруг початка сохраняются уютные плюс двадцать пять.

В первые дни утра этот лес не теряет драгоценное время на выращивание новых чаш с нуля. Решение подсказывают земные заполярные камнеломки и карликовые ивы: будущий лист формируется в подземной почке ещё в конце предыдущего дня и всю ночь хранится сложенным, словно парашют. Как только рассвет прогревает почву, клубень открывает клапаны и под давлением в несколько атмосфер подаёт в почку тёплую воду из глубоких корней. За несколько часов лес поднимается из грязи с влажным скрипом и щёлканьем. Высокая концентрация углекислого газа — один процент, как в древних полярных лесах Земли в эпоху эоцена, — действует как мощный стимулятор: не опасаясь фотоожога и не закрывая устьица на сон, чёрные чаши сто суток подряд отправляют крахмал в подземные хранилища.

Красиво? Пока рядом с таким лесом не появился жилой модуль экспедиции. Под землёй корни тарельника с помощью кальциевых каналов ощущают перепады температуры в тысячные доли градуса и тянутся к любому источнику тепла, чтобы перехватить геотермальный поток или обобрать соседний клубень. За две недели стоянки корни со всей округи, словно слепые удавы, сползаются к тёплому днищу базы и силовым кабелям, проникают в мельчайшие щели и, набухая от воды, разрывают уплотнители с силой гидравлических домкратов.

Но ещё опаснее другое растение, облюбовавшее каменистые склоны выше плато, — стекломох, или «кварцевый ёж». Это полная противоположность тарельнику: приземистый бугор высотой от полуметра до нескольких метров, прочно приросший к базальту и отказавшийся как от наружных листьев, так и от зимней спячки. Его поверхность укрыта толстой мёртвой теплоизоляционной «шубой» из переплетённых полых сухих волокон и застывшей кремниевой пены — природного аналога стекловаты и аэрогеля. Сквозь неё во все стороны торчат тысячи прозрачных игл из чистого кремнезёма, похожих на стеклянные спикулы океанической губки. Кварцевые стержни служат одновременно колючками и природным оптоволокном: днём они улавливают багровый свет карлика под любым углом и проводят его внутрь купола к тёплой фотосинтезирующей мякоти. На время стодневной ночи купол закрывает поры и переходит на хемосинтез, втягивая водород и сероводород из тектонической трещины под основанием.

Для человека в утреннем тумане или под снежной порошей такая колючая кочка — настоящая противопехотная мина. «Шуба» почти не выпускает тепло, поэтому в тепловизоре стекломох не отличается от холодного камня. Часть кварцевых игл полая и под давлением заполнена горячей серной кислотой — побочным продуктом ночного обмена серобактерий. Достаточно поскользнуться и опереться коленом или ботинком на неприметный бугорок, чтобы десятки стеклянных шприцев с хрустом пробили плотную ткань, обломились и впрыснули под кожу едкую кислоту.

И всё же этот колючий неприступный термос играет удивительно важную роль в местной жизни: именно внутри стекломоха проводят стодневную ночь детёныши крупнейшего хищника планеты — нулевика. Новорождённые мягки и совершенно беззащитны: у них ещё нет ни аэрогелевой брони, ни спинного лабиринта для охлаждения выдоха. На ночном морозе они погибли бы за несколько минут. Поэтому незадолго до заката беременная самка находит в скалах старый двухметровый купол стекломоха и, не обращая внимания на иглы, впивающиеся в морду, вскрывает верхушку. Внутри она вычищает тёплую колыбель, осторожно помещает туда малышей, забирается следом и плотно закрывает пролом собственной бронированной спиной, словно живой пробкой. Все сто суток ледяной тьмы мать обходится без пищи: её панцирь снаружи покрывается льдом и снежной крупой, а внутри, при двадцати восьми градусах тепла, детёныши пьют густое, как топлёное масло, молоко, богатое кремнием и железом — материалами для будущей тепловой защиты.

Впрочем, главные нахлебники этих живых грелок — не нулевики, а местные насекомые, получившие от астронавтов имена тепложорок, или пирожуков. На закате жук избавляется от воды, насыщает тело сахаром и превращается в сухую прозрачную бусину биологического стекла. Бросьте горсть таких зимующих насекомых на камень — они зазвенят, как бисер. На рассвете бисер оттаивает за двадцать минут и взмывает в воздух. Поэтому зимой стоит тщательно обстукивать ботинки перед входом в жилой модуль: иначе янтарная крошка, принесённая на подошвах, через полчаса оживёт в тёплой каюте и расползётся по щелям и воздушным фильтрам. Для общения в темноте на конце брюшка жука мигает невидимый человеку инфракрасный фонарик с длиной волны 780 нанометров. Чтобы различать эти сигналы, насекомое заимствует из чёрной растительности бактериохлорофилл и встраивает его прямо в фасетки глаз — по примеру глубоководной рыбы-дракона.

Но главный прибор пирожука скрыт под крыльями. Это аналог инфракрасных датчиков земного жука-пожарника, способного обнаруживать лесные пожары за десятки километров: тысячи микроскопических хитиновых сфер, наполненных водой. Когда на сферу попадает тепловое излучение в диапазоне двух-трёх микрометров — пик излучения бурого карлика, нагретых чаш тарельника и любого тёплого тела, — капля внутри расширяется и воздействует на нервный волосок. Жук буквально ощущает тепло на ощупь! Этот датчик приводит пирожука либо в нагретый до двадцати пяти градусов фокус чаши тарельника, либо к стекломоху, чью «шубу» он прогрызает челюстями, усиленными железом и кварцем, чтобы добраться до сладкой мякоти. А теперь отправьте в такой лес астронавта без скафандра, в комбинезоне и прозрачном силиконовом наморднике с кислородной трубкой. Свет налобного фонаря жукам не помеха, зато горячий клапан выдоха их фотомеханические сферы замечают за километр. Десятки насекомых облепляют маску: инстинкт подсказывает им, что под твёрдой тёплой оболочкой скрывается вкусная мякоть. И железно-кварцевые жвалы с сухим скрежетом принимаются грызть пластик прямо на лице человека.

«Рассвет наступал медленно и неуверенно. Над заснеженной, скованной морозом долиной одна за другой гасли звёзды, а за зубчатым горным хребтом небо тлело багрянцем, словно кто-то за горизонтом раздувал угасающие угли. Час сменял час, и над горами величаво поднимался огромный тёмно-медный шар, перетянутый чёрными полосами облаков. На него можно было смотреть не щурясь: он не слепил и не отбрасывал резких теней, но от него разливалась невидимая щедрая волна тепла. Спящий мир пробуждался. Первыми отсырели и задымились чёрные базальтовые скалы; седой иней стодневной ночи на глазах превращался в крупную росу и стекал со склонов в овраги густым парным молоком. Мёртвые стеклянно-чёрные чаши леса оттаивали, роняли в туман тяжёлые сладкие капли и беззвучно опускались на размягчённую землю. А снизу уже поднималась новая волна жизни: почва глухо вздрагивала и трескалась, сквозь пар и утреннюю слякоть с влажным хрустом пробивались тугие чёрные зонты. Они раскрывали широкие блестящие зеркала навстречу бурому светилу, словно подсолнухи. В трёхметровых чашах оживала мелкая крылатая живность, оттаивая из ледяного бисера. Мошки и гудящие жуки сушили покрытые росой слюдяные крылья и перемигивались в полутьме невидимыми тепловыми искрами. Всё торопилось жить, пить талую воду и впитывать утреннее тепло. Из дымки над каньоном донёсся первый сухой отрывистый щелчок, за ним ещё один и ещё — будто кто-то во влажном мраке взводил курки. Затем дробь перешла в высокий металлический свист. Из разломов, согретых восходящим паром, поднимались первые летучие охотники. Прощупывая эхолокаторами кислые клубы тумана, они один за другим устремлялись к молодому лесу наперехват пробудившейся мелкой добыче.»

Мы добрались до звуков в финале рассветной сцены: сухих щелчков и металлического свиста эхолокаторов. Если режиссёр включит их в фильм, критики наверняка заворчат: «Ясно, опять для эффекта использовали звук сонара подводной лодки! Настоящие летучие мыши пищат на ультразвуке, человек их не слышит». И тут я с удовольствием потру руки. На Земле летучие мыши действительно издают сигналы на частотах от сорока до ста килогерц, за пределами нашего слуха. Но на Инфре, где углекислого газа в двадцать пять раз больше, ультразвуковой сонар на сорока килогерцах не заработает.

Причина — в физике газов, на которой когда-то обожглись разработчики ультразвуковых расходомеров. Линейная трёхатомная молекула углекислого газа при сжатии звуковой волной не успевает мгновенно передать энергию своим изгибным колебаниям. Возникает так называемая колебательная релаксация. При давлении в одну атмосферу пик связанного с ней акустического поглощения у углекислого газа приходится как раз на тридцать — сорок килогерц. В атмосфере Инфры, где на равнинах содержится один процент углекислоты, а в каньонах — до пяти-восьми процентов, к тому же много вулканического сернистого газа, высокочастотный ультразвук вязнет словно в вате. Чтобы видеть звуком сквозь углекислый туман на расстоянии полусотни метров, приходится снижать частоту.

Поэтому летучий охотник Инфры, которого астронавты прозвали щелкуном, перенастроил свой сонар на пятнадцать килогерц — в слышимую человеком область, подобно пещерным птицам гуахаро. Из хрящевого рупора на морде щелкун посылает узкий звуковой луч громкостью сто сорок децибел, сопоставимой с шумом взлетающего реактивного двигателя. Чтобы самому не оглохнуть, крошечная стременная мышца в среднем ухе за миллисекунду до щелчка механически отсоединяет слуховую косточку от улитки, а через миллисекунду возвращает её на место к приходу слабого эха. И так сто раз в секунду! На лету щелкун вычисляет доплеровский сдвиг и по мере ускорения плавно понижает тон свиста, чтобы отражённый сигнал всегда попадал точно в резонансную область внутреннего уха. Астронавту в тумане не понадобится детектор: он сам услышит, как редкие щелчки за спиной превращаются в пулемётную трель, а затем в давящий металлический свист, от которого дрожит пластик маски.

Как эта летучая бестия не задыхается в каньонах? Для неё я позаимствовал инженерное решение у горного гуся, способного летать над Эверестом, — сквозные лёгкие. Грудная клетка щелкуна работает как прямоточный воздуховод: во время полёта встречный поток попадает в раструбы под клювом, проходит через неподвижные трубчатые лёгкие строго в одном направлении и со свистом выходит через щели под крыльями, заодно охлаждая голову изнутри. Зачем? Глаз у щелкуна нет. Вместо них на широком плоском лбу дугой расположены шесть глубоких лицевых ямок, как у гремучей змеи. На дне каждой над воздушным карманом натянута тончайшая мембрана толщиной пятнадцать микрон с тысячей терморецепторов. Это инфракрасная матрица, способная различать перепад в тысячную долю градуса. А для работы ей необходима разница температур.

Есть, правда, одна тонкость. Вставить в ямку хрусталик невозможно: водянистая линза непрозрачна для инфракрасного излучения с длиной волны десять микрометров. Поэтому ямка действует как камера-обскура с маленьким отверстием. На матрице возникает не чёткая картина, а размытое тепловое пятно. Как же с таким изображением безошибочно поражать цель? На помощь приходит математика мозга — «виртуальная линза», аналог вычислительной фотографии. Мощная нейросеть в зрительном бугре сравнивает края перекрывающихся засветок на соседних пикселях и на лету решает задачу деконволюции, восстанавливая контур цели из мутного пятна. Но этот биологический видеопроцессор потребляет столько энергии, что на время стодневной ночи пещерные щелкуны прибегают к приёму земной бурозубки: перед спячкой они буквально растворяют часть черепной коробки и уменьшают мозг на четверть, отключая ненужную до утра «виртуальную линзу».

«Может, добавим в сценарий инопланетян? — спросит режиссёр. — Ну, как в “Чужих”?» Знаешь, старик, отвечу я, на планете, где по ночам растворяют собственные мозги, рассчитывать на злобный внеземной разум не приходится. «Ладно, — скажет режиссёр, — тогда в разгар дня, когда туман рассеется и чёрное солнышко пригреет, астронавты наконец смогут передохнуть?» Как бы не так! Примерно к шестидесятым суткам огромный багровый шар приближается к зениту, а воздух, скалы и лесные чаши местами нагреваются до сорока градусов. На Инфре наступает великая полуденная слепота, местная сиеста. Тепловой контраст исчезает, и тепловизоры превращаются в бесполезные железки. Инфракрасные матрицы летучих щелкунов тоже слепнут, поэтому звери стаями укрываются от дневной засветки в ледяных карстовых шахтах.

Казалось бы, идеальный момент для безопасной прогулки. Но именно теперь отсутствие герметичных скафандров оборачивается против людей. В сорокаградусной духоте человек обливается потом, а обратный клапан кислородной маски с каждым выдохом выпускает облачко пара из лёгких, насыщенное ацетоном, молочной кислотой и чужеродной земной органикой.

В мире, где ветер сто суток подряд дует в одном направлении — из ночного полушария в дневное, — запахи не рассеиваются, а растягиваются узкими струями на многие километры. И на смену ослепшим тепловым охотникам в раскалённый полдень выходит зверь, которому безразличны свет и тепловизоры: приземистая длиннотелая ищейка по имени нюхач. На плоской голове шириной с крыло акулы-молота его ноздри разнесены на сорок сантиметров, а над ними раскрываются два влажных перистых гребня, способных уловить единичные молекулы пахучего вещества в кубометре воздуха. Сопоставляя концентрацию на левом и правом гребне, нюхач строит стереоскопическую карту запахов на расстоянии пяти километров против ветра. Со ста метров он чувствует через грунт шаги и пульс человека мягкими подушечками-геофонами на лапах, а с десяти метров улавливает электрорецепторами на челюсти работающие аккумуляторы рации и фонаря на поясе.

Когда тварь выпускает по ветру струю летучего едкого эфира — природного слезоточивого аэрозоля, — тот проникает под край влажной маски и обжигает глаза и горло. Человек рефлекторно срывает душащий намордник, чтобы откашляться и вдохнуть полной грудью… На зимовку этот солдат химической войны уходит под землю, к тёплым клубням спящей растительности, и переохлаждает кровь до минус трёх градусов, подобно арктическому суслику. Раз в двадцать суток он ненадолго выходит из анабиоза, чтобы несколько часов подремать, увидеть яркие сны и освежить память.

Пока оседлые обитатели стекленеют, прячутся в кварцевые термосы и растворяют ненужные ночью мозги, высоко в тёмно-багровом небе живут существа, отказавшиеся участвовать в смене сезонов. От рождения до смерти они не застают ни стодневной ночи, ни жаркого послеполуденного зноя. Экватор Инфры имеет длину тридцать четыре тысячи километров, а солнечные сутки занимают двести земных дней, или четыре тысячи восемьсот часов. На Земле терминатор мчится по экватору со сверхзвуковой скоростью — тысяча шестьсот семьдесят километров в час, — и угнаться за Солнцем можно только на самолёте. На Инфре полоса рассвета движется по экватору со скоростью семь километров в час, а в умеренных широтах ещё медленнее.

Этим подарком небесной механики воспользовались вечные кочевники Инфры — длиннокрылые солнцегоны. Чтобы всю жизнь следовать за рассветом и успевать растить потомство, они отказались от хрупких яиц, требующих многонедельного насиживания, и, подобно земным крыланам, перешли к живорождению, вписав беременность в расписание перелётов.

Жизнь солнцегона подчинена пятидесятисуточному ритму: четыре кочевья за двухсотсуточный год, по четверти окружности планеты за перелёт. Детёныш развивается во время десятидневного беспосадочного пути: пока самка машет крыльями, тепло полётных мышц работает как внутренний инкубатор. Приземлившись на двадцать пятые сутки местного утра, когда мерзлота только оттаяла и из грязи поднимаются растения и мошкара, самки сразу рождают зрячих птенцов в кожистую складку-гамак на груди. Впереди больше месяца непрерывного светлого дня, и родители круглосуточно кормят малышей белковой кашей из насекомых и жирным «зобным молоком», как фламинго и пингвины. Через сорок суток, когда приближается полуденный зной, стая вместе с подросшим молодняком поднимается в воздух и десять суток догоняет ушедший рассвет со скоростью тридцать — тридцать пять километров в час. Птицы спят прямо на лету, поочерёдно отключая левое и правое полушарие, как земные фрегаты. Двигаясь впятеро быстрее терминатора, стая словно отматывает местное время назад: багровый шар над головами медленно отступает от зенита к горизонту. За десять дней солнцегоны преодолевают четверть окружности планеты и снова садятся в любимый двадцать пятый день утра.

«К середине долгого дня мир замирал в вязкой парниковой истоме. Огромный вишнёво-медный шар стоял высоко у зенита и будто остановился: размытые, едва заметные тени не сдвигались с места. Воздух прогрелся до комнатной духоты и пропитался углекислотой и пряным запахом болотной прели. Чёрный лес на плато давно сомкнулся; тысячи зеркал, повёрнутых под одним углом к светилу, без отдыха впитывали невидимый жар. В тишине слышалось, как в толстых стволах глухо булькает и чавкает густой сахарный сок, уходя в подземные кладовые. Со стороны плоской равнины день за днём наступала тёплая вода: медленный прилив затапливал вчерашние отмели. Под водой оживали чёрные плети кабельных болот, и то здесь, то там со дна с тихим чмоканьем всплывали полупрозрачные водородные пузыри со спорами. Они неторопливо поднимались в багровое небо, собирались в длинные ленивые караваны и плыли на ровном ветру к далёким горам, изредка вспыхивая среди низких туч тихими голубыми зарницами. На раскалённых скальных террасах раздавались глухие хлопки, похожие на выстрелы пробок: перезревшие купола стекломоха лопались от брожения и выбрасывали в марево султаны кислого пара и горсти семян. Поднебесье постепенно пустело и стихало. Металлический свист и трели щелкунов редели; ослепшие от жары стаи одна за другой ныряли в прохладную черноту карстовых колодцев, чтобы проспать до сумерек. Высоко в багровой вышине тянулись на запад вечные кочевники-*солнцегоны*, спеша за ускользающим утром. А внизу, среди наступившей тишины, из переплетённых корней тарельника выбралась приземистая длинная тень с плоской головой, похожей на голову рыбы-молота. Зверь поднял морду навстречу горячему, будто из печи, ветру, развернул над ноздрями влажные перистые гребни, уловил тонкую нить запаха и лёгкой рысью исчез в багровом полуденном зное.»

Живя в мире, где сумрак уступает место стодневной ночи, а затем возвращается вновь, постепенно привыкаешь к его ритму. Привыкаешь к долинам чёрных зеркал, которые на протяжении долгого дня одновременно поворачивают огромные чаши вслед за тёмным светилом, поскрипывая от напряжения, как мачты старого парусника, чтобы застыть на закате. Перестаёшь вздрагивать от сухого стрекотания и щелчков в непроглядной тьме, от бесшумных голубых вспышек под облаками и запаха мокрого железа, который ветер приносит с наступающего моря. Входит в привычку обстукивать ботинки от звонкой янтарной крошки перед тёплым тамбуром и освещать валун, прежде чем присесть. А однажды утром ты с улыбкой наблюдаешь в бинокль за детёнышами возле старого расколотого купола. Их роговые щитки ещё не сомкнулись, и на экране тепловизора брюшки светятся тёплыми розовыми полосками. Малыши неуклюже, но азартно гоняют низко над землёй чёрный водородный пузырь, сохранившийся со вчерашнего дня, а рядом неподвижным камнем лежит их невидимая для инфравизора мать. Дети остаются детьми в любом мире.

Человек в конце концов способен привыкнуть почти ко всему. И всё же нам, выросшим под ярким светилом спектрального класса G2 и высоким голубым небом, здесь было бы не по себе. Стоит поднять глаза к огромному багровому шару за полосами бурых туч, как пробуждается древняя земная память. Для нас такой тусклый угасающий свет означает осень, вечер, приближение конца. Будто мы гостим у дряхлого старика, задремавшего перед догорающим камином. И применительно к коричневому карлику глаза нас, в сущности, не обманывают. В отличие от красных карликов — бережливых звёзд-долгожителей, способных расходовать водород триллионы лет, — бурый карлик так и не сумел разжечь в недрах устойчивую термоядерную топку. Быстро израсходовав в юности запасы дейтерия и лития, он обречён медленно остывать. Жизнь на Инфре держится не столько на его слабом свете, сколько на тепле и неустанном гравитационном прессе, который мнёт каменную кору и не даёт недрам промёрзнуть.

Большой космос тоже давно миновал ослепительный полдень и спустился в «зелёную долину» — переходную область между голубым облаком молодых галактик, бурно рождающих звёзды, и красной зоной угасающих миров. Светила вроде Солнца со временем станут редкой и расточительной роскошью ушедшей эпохи. Впереди у Вселенной сотни миллиардов лет на скудном световом пайке: остывающие угли карликов и приливные миры у тёмных субзвёздных гигантов. А значит, эта угрюмая багровая планета, где леса собирают крохи света параболическими зеркалами, болота добывают ток из руды, а звери прячут тепло под аэрогелевой бронёй, вовсе не диковинный уродец с галактической обочины. Это черновик будущего — репетиция режима жёсткой экономии в стареющей Вселенной, к которому жизни придётся приспособиться, когда яркие звёзды погаснут.

Впрочем, отчаиваться пока рано: тепловая смерть ещё не наступила. Всё это лишь мысленный эксперимент. Мне хотелось понять, какую жизнь можно вообразить под чёрным солнцем, если перенести наивный сюжет киноужастика на тёмный глобус приливной планеты и при этом не слишком грубо нарушать законы физики. Разумеется, на каждом шагу приходилось прибегать к допущениям: кислород из электролиза, многоступенчатый фотосинтез, пиритовая броня. Надеюсь, никто на выходе из кинотеатра не спросит, как нулевик, сутками неподвижно сидящий в засаде, ухитряется прятать собственное тепло и не выдавать себя. Загадка…

 

Источник