Мы как мир

Всё, чем мы себя окружаем, выступает одновременно порождением наших мыслей и орудием мышления.

Автомагистрали определяют нашу географию, темп, дистанцию и масштаб пространства.

Безделушки на комоде хранят память и пробуждают эмоции.

Инструменты на рабочем столе воплощают замыслы и профессиональные навыки.

Внешнее окружение не просто дает указания, оно направляет нас.

Пусть где-то мягче, а где-то жестче, но человек — это не только нейроны в черепной коробке, это еще и то, что было создано до нас и создано нами самими.

Этот материал посвящен нашей среде обитания и ее глубокой связи с языковыми моделями и автономными агентами.

Пространство представлений

Человеческий мозг — невероятно сложный вычислительный аппарат, однако наше мышление не замкнуто внутри черепа. Истории о детях-маугли хороши лишь как метафора, но факт остается фактом: вне языка и социума мозг полноценно не развивается. С другой стороны, глухие дети в Никарагуа, оказавшись вместе в одной школе, всего за несколько поколений самостоятельно создали развитый жестовый язык со своей грамматикой. Пройдя путь от примитивных знаков к сложной системе, язык сформировал пространство, отсутствовавшее у каждого ребенка в отдельности. Возникнув, он принес извне готовые категории (лексику, падежи, временные формы, виды), превратился во внешнюю память (сказки как модели мироздания, эпос, предания, поэзию, пословицы), выступил опорой (согласно Выготскому) и несущим каркасом мысли.

Чтобы мыслить, разуму необходима надстройка, взращиваемая обществом. Эта надстройка и есть пространство представлений — совокупность всех освоенных различий. Под различием понимается способность отделять одно явление от другого и опираться на это разделение в своих действиях. Язык, наука, мифы, повседневность и паттерны мышления — это не пассивный склад информации, а деятельное ядро познания.

Данная оболочка не просто окружает рассудок, она срастается с ним, определяя траектории наших чувств, верований и умозаключений.

Любая мысль рождается внутри вашего пространства представлений, опираясь на прочитанные книги, социальный опыт и столкновения с объективной реальностью, которая поддается осмыслению далеко не сразу. Мы свободны в своих суждениях, но сам метод мышления обусловлен этим ментальным пространством. Подлинная свобода заключается зачастую не в побеге за его флажки, а в расширении его границ.

Одно и то же пространство представлений правомерно рассматривать как «Систему 2», язык, ментальную модель или многоагентную среду.

• Система 2. В концепции Канемана это медленное, осознанное мышление. Мне ближе интерпретация Становича: способность удерживать мыслеобраз независимым от текущей действительности и оперировать им как гипотезой. Иными словами, мысленно просчитывать сценарии до их воплощения в жизнь. Фактически это режим, где переходы между различениями сами становятся предметом для дальнейших ментальных операций.

• Язык позволяет вынести различие наружу, сделать его общим достоянием и применять многократно. Муравей оставляет феромонный след, побуждающий собрата к простому действию: метка констатирует лишь то, что есть здесь и сейчас. Слово же способно передаваться, комбинироваться с другими, выражать отрицание и описывать то, чего никогда не существовало. Метку исполняют, знак — интерпретируют.

• Модель мира — это не энциклопедия фактов, а паутина связей между различениями: пространство смыслов, уже прошитое потенциальными переходами.

• Многоагентные ИИ-системы создают общее поле для работы агентов. Первый агент оставляет запись в общей базе, и она задает вектор возможных поступков для остальных. Среда сама превращается в элемент вычислений, предлагая агентам одни ходы и мгновенно отсекая другие.

Общее свойство всех этих феноменов заключается в операционализации различий. Они демонстрируют, как спонтанный переход превращается в объект, с которым можно производить манипуляции. Термостат или простой рефлекс лишь исполняют действие, будучи не в силах его оспорить, сопоставить или объединить с иными. Там, где переход можно только совершить физически, пространства представлений нет; там, где сам переход становится новой сущностью для следующей операции, рождается пространство представлений.

В таком свете человеческая эволюция предстает непрерывным процессом, где пространство представлений порождает новые смыслы, те преобразуют среду, среда диктует потребность в новых различениях, а последние — раздвигают само пространство представлений.

Нарратив как промпт для пространства представлений

Изначально пространство представлений как модель мира корректировалось и направлялось самой реальностью. У животных оно практически полностью проверяется эмпирическим опытом. С возникновением абстракций эта прямая зависимость ослабла. Абстрактное мышление позволяет извлечь различение из конкретной ситуации, разорвав пуповину между реальным миром и рассуждениями о нем. Однако разрозненные понятия мало что значат сами по себе. Между ними должны выстроиться функциональные связи: событие на первом этапе должно закономерно менять исход второго.

Роль таких связующих механизмов и инструментов управления взяли на себя нарративы. Фактически они задают функциональную архитектуру элементов этого пространства.

Соответственно, агент выступает локальным процессором нарратива. Он локально вычисляет следующий шаг глобальной структуры, целиком охватить которую не способен.

Возьмем концепцию «рынка». Есть несколько бумажных купюр и буханка хлеба. Прямой физической связи между ними нет, но нарратив объединяет их на функциональном уровне.

Когда человек откладывает сбережения, тратит их, играет на бирже или берет кредит, он производит локальное вычисление глобального рыночного нарратива, подпитывая и укрепляя его своей активностью.

Нарратив выстраивает разрозненные фрагменты среды в единую траекторию, подсвечивая и объясняя причинно-следственные связи между ними.

Если вспомнить тезис о том, что Система 2, язык, модель мира и многоагентная среда — это грани единого пространства, оперирующего различиями, то нарратив выступает тем смысловым полем, каркасом и аттрактором, который удерживает абстрактные элементы связанными. Он предоставляет пространству те сценарии, которые предопределяют дальнейшие шаги и различения. Иными словами, именно нарратив делает представления операциональными, предоставляя рычаг для трансформации всего пространства.

Вспомним ту же формулу: «Рынок все расставит по местам». Множество автономных агентов преследуют собственные интересы → их столкновение на рынке агрегирует их усилия → рождается результат, содержащий информацию, недоступную ни одному агенту по отдельности. По сути, перед нами рой агентов и их общее пространство представлений.

Возникают привычные роли: покупатель, продавец, конкурент, цена, дефицит, прибыль, банкрутство. Практически любое событие начинает интерпретироваться сквозь эту оптику:

Убытки предприятия: сигнал о неэффективности, зафиксированный рынком. Рост цен: колебания спроса и дефицита. Появление нового бизнеса: предприниматель закрыл незанятую нишу. Более того, нарратив заранее задает контуры разумного поведения: посмотри на ценник → оцени выгоду → соверши маневр → рынок отреагирует → оцени новый ценник → повтори цикл. По сути, это готовый промпт для пространства представлений. Он не просто ретроспективно объясняет случившееся, он определяет, какой следующий шаг вообще доступ взору агента.

Нарратив формирует саму матрицу вопросов, порождаемых им же, то есть диктует, какие именно различия требуется проводить последовательно. Промпт для нейросети создает незавершенный шаблон, который модель продолжает дописывать. Нарратив для пространства представлений создает незавершенную коллизию, которую развивают агенты и сама среда.

Однако если любое происшествие объясняется через рыночные механизмы, нарратив становится тотальным, лишая систему даже гипотетической возможности пересобрать сложившееся пространство. Любые альтернативные объяснения и новые смыслы будут отметаться как ошибки, несмотря на их потенциальную пользу. Рынок тесно завязан на реальность, и это прекрасно, но когда концепция дает сбой и объясняется через самое себя («рынок просто недостаточно свободлний»), это верный признак тотальности. Впрочем, это справедливо для любой экономической доктрины. Если системный промпт общества звучит как «Рынок решит все», агенты теряют способность видеть решения за пределами этого контекстного окна; они не способны помыслить безусловный базовый доход или плановую экономику просто потому, что эти токены иррелевантны текущему дискурсу.

Здесь невозможно удержаться от ремарки о природе тотальных нарративов. Обычный сюжет мы способны обозревать со стороны, оценивая его границы и применимость. С тотальным нарративом этот фокус не проходит. Любая попытка взглянуть на него извне мгновенно поглощается им самим. Ограничения объявляются этапами экспансии, сбои — ступенями эволюции, а ошибки — искаженным применением. Христианство перестало быть тотальным нарративом (что парадоксально одновременно усилило и ослабило его) в тот момент, когда теологи начали рационально обосновывать догматы для самих же верующих. Схоласты выигрывали дискуссии, не замечая, что самим актом доказательства ввели новый нарратив разума, который возвысился над верой и разрушил ее тотальность. Именно тогда доктрина утратила статус абсолютной монополии, хотя осознание этого пришло лишь в эпоху Возрождения.

Здоровый нарратив умножает количество и связность последующих ходов, расширяя пространство представлений.

Ущербный нарратив сокращает вариативность выбора. Деструктивный же порождает лишь вариации одного и того же ответа. Подобный сценарий становится абсолютным, запуская бесконечную процедуру подтверждения единственно верной установки.

Если ментальное пространство не в силах породить конструкцию, в которой данный нарратив утрачивает главенствующую роль, значит, агент уже не ведет исследование, а бездумно исполняет заложенный промпт.

Яркий пример — концепция жизни в симуляции или идея божественного Демиурга. Это мощные сюжеты, порождающие множество вопросов, но объясняющие все через собственную неизбежность и не предлагающие проверяемых на практике действий. Пространство представлений попадает в ловушку аттрактора, блокирующего любые изменения. При отсутствии инструментов для фальсификации или корректировки нарратива само ментальное пространство остается неподвижным. Какими бы элегантными ни казались подобные концепции, развитию мысли они не способствуют. В академической науке аналогом выступает теория струн, балансирующая на опасной грани тотального нарратива.

Впрочем, даже этот текст (являющийся нарративом) можно смело отправить в корзину, как только автор попытается парировать любую критику заявлением, будто читатели просто заперты внутри рамок тотального нарратива.

LLM и агенты

Большие языковые модели, обученные на всем массиве человеческих текстов, представляют собой сгусток концентрированного языка. Это пространство представлений, лишенное агента, но ставшее самостоятельным объектом. Данное пространство — слепок, отпечаток и экосистема всех человеческих нарративов, спрессованная в веса нейросети. В ней содержатся все мыслимые различия (языки, науки, мифы), но вне диалога с пользователем модель пребывает в статике: у нее отсутствуют внутреннее время и целеполагание. LLM просто ждет реплики.

Внутри языковой модели как пространства смыходов заложено огромное множество потенциальных связей: нарратив формирует поле различий, механизм attention вычленяет то, что актуально в моменте, а генерация делает следующий шаг. В этом ключе нарратив задает не готовый ответ, а геометрию пространства для дальнейшего движения.

Агент рождается там, где у пространства представлений появляется способность воздействовать на материальный мир и получать от него обратную связь, трансформирующую саму ментальную матрицу. Если человек задает лишь отправную точку и базовые правила, то агент, сталкиваясь с суровой реальностью (тестами, верификацией), перестраивает свои представления, что, в свою очередь, меняет алгоритм его мышления. Именно здесь у нарратива появляется шанс скорректировать траекторию агента.

В многоагентных архитектурах этот процесс многократно усложняется. Наталкиваясь на сопротивление среды (ошибки доступа, проваленные тесты, неверные ответы), каждый агент генерирует гипотезу и отчет, которые видоизменяют общую для всей группы базу знаний, рождая новый нарратив и открывая новое поле для экспериментов.

Рой агентов — это ансамбль локальных вычислителей, которые одновременно исполняют и переписывают коллективное пространство представлений. Каждый локальный шаг становится частью контекста для последующих агентов. В результате среда перестает быть пассивным контейнером; она сама активно встраивается в вычислительный контур.

Сложность заключается в том, что веса самой модели остаются неизменными — эволюционируют лишь контекст и общая память. По сути, LLM — это оболочка, лишенная подлинного жизненного опыта, не способная прорасти внутрь реальности. Именно поэтому записи в общей памяти агенты зачастую механически исполняют, а не глубоко интерпретируют.

Как следствие, любой нарратив в мире агентов рискует стать фатально тотальным. И тогда мы неизбежно сталкиваемся с цифровыми культами, теориями всеобщего заговора, эксплойтами и побегами из «песочницы».

Заключение

Сначала мы конструируем пространство представлений, а затем оно начинает конструировать нас.

Мы прокладываем дороги, чтобы впоследствии мыслить категориями расстояний.

Мы изобретаем язык, чтобы в дальнейшем рассуждать с помощью его различий.

Мы создаем инструменты, чтобы наши действия становились возможными через них.

Мы порождаем нарративы, а они определяют, какие следующие ходы мы в принципе способны разглядеть.

Мы не просто обитаем в мире. Мы живем в пространстве, которое непрерывно пересоздаем собственными руками, после чего оно принимается перестраивать нас самих.

Мы и есть этот мир.

---

P. S. Самое горькое осознание заключается в том, что за феномен собственного сознания мы, вероятно, принимаем лишь привычный нарратив о нем.

 

Источник