Как интеллектуалы долго толкли воду в ступе

В зале царил полумрак, гу гулкие своды бывшей монастырской столовой едва вмещали всех посетителей, и я подсел к двум пожилым мужчинам, неторопливо трапезничавшим капустными котлетами вприкуску с кефиром. Один из них раздраженно выговаривал товарищу:

— Выдумают же!.. Вчера в газете писали: мол, какие-то мудрецы кипятили воду до тех пор, пока она не превратилась в совершенно чужеродную субстанцию — липкую, тягучую, не замерзающую на холоде и откровенно кислую на вкус. И вот объясни мне, на кой ляд сдалась такая вода, коль ни напиться ею, ни умыться! Чистое баловство и транжирство казенных денег…

Доев свою яичниковую болтунью, я выбрался наружу и зашагал в сторону Разгуляя, попутно размышляя о том, как было бы любопытно взглянуть на эту удивительную жидкость: вроде бы вода, но не кристаллизуется в мороз, тянется патокой и отдает кислинкой.

Аркадий и Георгий Вайнеры, «Визит к Минотавру» (1971–1972)

Каждый, кто открывал романы братьев Вайнеров, наверняка помнит этот ироничный эпизод, где следователь Тихонов в общепите внимает ворчанию пенсионера над пресными котлетами. Лично мне эта сцена казалась лишь мимолетной зарисовкой того, как передовая наука преломляется в зеркале журналистики и в сознании обывателя. Сюжетный этот мазок гармонично вплепался в канву книги и дал заглавие целой главе — «Кислая вода лжи». Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что за этой байкой из столовой стоял не авторский вымысел, а самая настоящая научная сенсация той эпохи, в которой тесно переплелись академическая драма, глобальная паника и едва не развернувшаяся геополитическая гонка.

На заре шестидесятых в стенах Костромского технологического института исследователь Коля Федякин проводил любопытнейшие эксперименты: нагнетал водяной пар в микроскопические кварцевые капилляры тоньше человеческого волоса. Казалось бы, что могло пойти не так? Однако вскоре выяснилось — еще как могло. Спустя пару недель внутри такого капилляра формировался плотный слой странного, тяжелого и вязкого вещества. Эта прозрачная субстанция внешне напоминала воду, но густела сиропообразно, застывала при минус сорока и закипала аж при ста пятидесяти градусах. Причем замерзала она совершенно иначе, чем обычная влага. Вода при кристаллизации расширяется, доставляя немало хлопот сантехникам и хозяйкам, забывшим бутылку в морозилке. Аномальный же образец, напротив, уплотнялся.

Понимая, что формулировка «открытие из Костромы» звучит недостаточно весомо, Федякин отправился в московскую командировку к члену-корреспонденту Борису Дерягину, признанному авторитету в области коллоидной химии. Дерягин ухватился за концепцию и довольно быстро пришел к выводу: никакой ошибки в опытах нет, перед ними особая, полимеризованная разновидность воды. Под влиянием силовых полей стенок капилляра молекулы H₂O якобы сцеплялись в прочные конгломераты, порождая густую жижу.

К середине десятилетия советская периодика уже вовсю освещала изыскания по коллоидной воде. Западное же научное сообщество узнало о феномене несколько позже, на симпозиуме в Ноттингеме, куда Дерягин прибыл лично с докладом об «аномальной воде». Термин оказался на редкость удачным: если жидкость в узких каналах ведет себя столь эксцентрично, коллег стоило предупредить заблаговременно.

Поначалу западный научный бомонд встретил весть из-за железного занавеса со здоровой долей скепсиса. Однако в 1969 году авторитетный журнал Science выпустил статью Липпинкорта с соавторами, где приводились данные спектроскопии и официально вводился термин «поливода» (polywater). Исследователи утверждали, что ее структура «не имеет аналогов в природе», а молекулы словно спаяны в прочные соты.

И тут завертелось…

Американские СМИ немедленно раздули панику в лучших канонах холодной войны. Печать надрывно вещала: Советский Союз вновь обошел США — теперь не только в космической сфере, но и на земле, точнее, на водном фронте. Медийная шумиха стремительно приобретала политический окрас, проникая в кулуары Конгресса. В речах чиновников все чаще мелькало выражение «отставание в области поливоды» (polywater gap). Мнилось всякое: вдруг геополитический противник научился манипулировать стихией, парализуя вражеские корабли и субмарины превращением забортной воды в кисель? Пентагон бил тревогу, Управление военно-морских исследований срочно организовало симпозиум, а агентство ARPA принялось щедро финансировать гранты на получение поливоды в промышленных масштабах. Зарождалось новое состязание — на сей раз не ядерное и не лунное, а гидрологическое.

Физик Ричард Донахоу обратился в редакцию Nature с тревожным посланием, назвав полимерный водный состав «самым опасным соединением на планете» и призвав обращаться с ним с осторожностью вируса черной оспы, пока не будет доказана абсолютная безопасность. Свои фобии он аргументировал просто: если полимерная форма стабильнее обычной жидкости, при стечении обстоятельств она способна вызывать цепную реакцию. Стоит нерадивому лаборанту вылить толику в раковину, как вещество минует системы очистки, проникнет в реки, а оттуда — в Мировой океан. Неконтролируемая полимеризация земных вод, пророчествовал он, превратит Землю в безжизненное подобие Венеры.

Вскоре публицисты вспомнили популярный роман Курта Воннегута «Колыбель для кошки», вышедший за шесть лет до того, где вымышленный изотоп «лед-девять» мгновенно замораживал всю влагу на планете. Создавалось впечатление, что литературная фантастика вновь опередила реальные научные изыскания. В восприятии миллионов обывателей «поливода» превратилась в тот самый роковой воннегутовский катализатор апокалипсиса, вырвавшегося из мрачных советских лабораторий.

При этом ученые отнюдь не были слепыми догматиками и с первых дней пытались найти в феномене подвох. Главным препятствием служила банальная нехватка сырья: поливоды удавалось синтезировать лишь микроскопическими дозами, и набрать хотя бы стандартную пипетку жидкости казалось задачей на годы вперед. Аналитические мощности химии конца 1960-х перед такими объемами пасовали. Вопрос чистоты образцов даже не ставился во главу угла просто потому, что проверить ее было физически нечем. Посторонние микропримеси, фиксируемые инфракрасными спектрометрами, списывали на счет уникальных связей полимерной воды. И действительно: и загрязнения, и гипотетическая аномальная структура давали схожую картину на графиках, вот только вторая версия сулила Нобелевскую премию, щедрые гранты и мировую славу, тогда как первая не стоила ломаного гроша.

К тому же концепция идеально вписывалась в фундаментальную и многократно подтвержденную теорию Дерягина об изменении свойств жидкостей вблизи поверхностных барьеров. Если пограничные молекулярные слои у стенки ведут себя нестандартно, почему бы всей массе в узком капилляре не трансформироваться целиком? Самые живучие заблуждения в науке всегда питаются рациональным зерном, прикрываясь им как щитом; выражать сомнение в поливоде тогда означало ставить под угрозу саму концепцию поверхностного натяжения.

Крах гипотезы пришел вместе с высокоточными приборами нового поколения. В 1970 году специалисты Bell Labs исследовали образцы с помощью масс-спектрометра и электронного микрозонда. Вместо революционных открытий приборы выявили банальную грязь: от 20 до 60 процентов составляли соединения натрия, калия, хлориды и сульфаты. А в 1971 году 29-летний физик Денис Руссо нанес окончательный удар по мифу. Вернувшись после напряженной игры в гандбол в лабораторию, он отжал пот со спортивной майки, выпарил влагу и зафиксировал спектр. Спектральные показатели лактата натрия из человеческого пота совпали с параметрами поливоды с ювелирной точностью. Внутри капилляров кристаллизовалась отнюдь не новая форма материи, а тривиальная смесь выщелоченного кремния и органических остатков. Руссо едко резюмировал: «Эта ваша поливода на один процент состоит из фантазий и на девяносто девять — из пота».

Прозрезние наступало постепенно. Слишком уж мощный маховик общественного интереса, финансовых вливаний, амбиций и страха перед глобальной катастрофой был запущен. В июне 1973 года журнал Popular Science еще публиковал инструкции «как сделать поливоду своими руками». Однако уже через два месяца Nature разместил покаянное письмо академика Дерягина, честно признавшего: причиной аномалий стали примеси, а не гипотетические полимерные молекулы. Год спустя вышел детальный химический анализ проб: кремний, органика и твердые частицы обнаруживались по всему объему. При использовании безупречно чистой посуды волшебный слой попросту не формировался. Так поступают истинные ученые — они не пеняют на завистников, не раздают скандальных интервью и не организуют секты адептов аномальных жидкостей. Ошибаются все. Он заблуждался, перепроверил гипотезу новыми методами, открыто признал неправоту и поставил в этой истории жирную точку.

Для контраста вспомним Жака Бенвениста, истового приверженца гомеопатии, который полтора десятка лет спустя, 30 июня 1988 года, опубликовал на страницах того же Nature одиозную статью о «памяти воды». По его утверждению, растворы антител, разведенные до полного исчезновения исходных молекул, сохраняли биологическое действие. Научное сообщество после серии контрольных экспериментов вынедило вердикт: «гипотеза о способности воды удерживать информацию о растворенных веществах столь же несостоятельна, сколь и фантастична». Бенвенисти не стал отзывать публикацию. Заняв позицию обиженного гения, он до последних дней жизни утверждал, что стал жертвой травли ортодоксов.

А в 1989 году, пока Франция горячо дискутировала о памяти воды, отечественный целитель Аллан Чумак с экрана телевизора в передаче «Это вы можете» объявил о сеансах заочного энергозаряда. К осени полстраны выставляло трехлитровые банки перед мониторами, а у газетных киосков выстраивались очереди за свежим номером «Вечерней Москвы», которую он тоже «намолил». Там уже нечего было опровергать: ритуал исправно приносил дивиденды, а научная истина никого не волновала.

Ученые действительно долго бились над загадкой необычной воды, но гора родила мышь. Ворчливый же дед из произведения Вайнеров был убежден, что исследователи занимаются пустяками и транжирят бюджетные средства. На деле же наука двигалась вперед методом проб и ошибок, приближаясь к объективной реальности. Роман писался на пике мировой шумихи в начале семидесятых — аккурат за год до покаянного признания Дерягина. Между прочим, воду никто не кипятил до кислого состояния: то ли выдумщик-репортер сочинил небылицу для прессы, то ли старик в столовой все перепутал. Удивительное было время!

Источник