Хоть и с солидным опозданием, решил поделиться воспоминаниями о четырех командировках на Чернобыльскую АЭС. Речь пойдет о периоде до трагической аварии.
В 1984–1985 годах я был пятикурсником факультета кибернетики МИФИ. Наша специализация касалась программного обеспечения для управления ракетными комплексами и ядерными реакторами, так что к моменту выпуска я знал об атомной энергетике практически всё. В те времена институты активно заключали хоздоговора с профильными предприятиями, что позволяло студентам официально подрабатывать. Кафедра тесно сотрудничала с физиками станции, поставляя им специализированный софт. Так я впервые оказался на АЭС, чтобы обучить будущих пользователей работе с моим кодом.
Я сознательно опущу байки о «сухом» законе, пропущенном поезде или напряженных встречах с вооруженной охраной на проходной — оставим это за кадром. Сосредоточусь именно на впечатлениях, которые остались у студента от нахождения на таком объекте.
Первое и самое гнетущее чувство — вездесущая радиация. Казалось, она пронизывает всё: стены, пол, потолок и даже твое собственное тело. От этого ощущения не скрыться, и поначалу навязчивая мысль о неминуемом облучении не отпускала ни на минуту. Психологическому давлению способствовал и специфический интерьер: «зализанные» углы. Никаких прямых стыков — стены были покрыты особым защитным материалом, который плавно скруглял все поверхности. Я адаптировался к этому лишь к третьей неделе пребывания.
Второе — это необычная этажность. В производственных помещениях энергоблоков привычные этажи отсутствовали. Всё было спроектировано предельно эргономично вокруг технологического оборудования. Лифтовые кнопки могли указывать высоту в метрах над уровнем моря: 4.3, 7.2, 11.4 — поэтому при переходе по «этажу» уровни постоянно менялись. Каждый лифт имел свою систему координат, а обилие развилок и переходов превращало станцию в настоящий трехмерный лабиринт.
Третий пункт — сверхчувствительные датчики на выходе из «грязной» зоны. Если при проверке загорался индикатор на какой-то части тела, приходилось возвращаться в обязательный душевой шлюз и проходить процедуру заново. Помню, как однажды тревожно вспыхнуло плечо: я в панике представил, что моя жизнь закончена и впереди лишь долгие месяцы в клинике. К счастью, второй заход под душ смыл радиоактивную пыль, и датчики успокоились, позволив мне переодеться в гражданское.
Яркие впечатления остались от посещения блочного щита управления и реакторного зала. В операторской — море пультов с индикаторами, отражающими состояние активной зоны. Меня поразило, что на многих табло горели тревожные красные лампы, сигнализирующие о выходе параметров за норму, но операторы в этот момент… невозмутимо резались в шахматы неподалеку. На мой недоуменный вопрос последовал лаконичный ответ: «Да это? Обычное дело!»
Сама Припять поразила стерильной чистотой, ухоженностью и непривычной после московской суеты тишиной. И, разумеется, изобилием пива в магазинах — настоящий рай на фоне московского дефицита, где в те времена за бутылку пенного порой разносили торговые павильоны.
Напоследок — тема моего диплома: «Темпоральный спектральный анализ температуры воздуха в графитовой кладке активной зоны ядерного реактора ЧАЭС для обнаружения утечек теплоносителя». Работа с большими данными на магнитных лентах, расчеты, длящиеся сутками, графики, напечатанные символами — классика той эпохи.
Самый курьезный эпизод случился в военкомате после вручения диплома. Военком, изучая мои документы, сонный спросил про военно-учетную специальность, планируя отправить меня на сборы. Я честно ответил, что понятия не имею. Он заглянул в мой листок, оживился, нахмурился и признался: «Тридцать пять лет здесь сижу, но такую формулировку вижу впервые». После долгих поисков в справочниках он выдохнул: «Ты — физик-оператор ядерного реактора атомной подводной лодки!» Мы оба были в шоке. Офицер, успокоившись, добавил с легкой грустью: «Придется освободить тебя от сборов… У нас пока нет практики призывать специалистов по атомным субмаринам». 😎