Интервью с Дэниелом Акерибом: поиски неуловимых следов темной материи

Главная сложность в прямом фиксировании темной материи заключается в том, что ее истинная природа до сих пор остается загадкой. Тем не менее, одним из главных теоретических фаворитов долгое время считались «слабо взаимодействующие массивные частицы» (WIMP), на поиски которых были брошены колоссальные экспериментальные ресурсы. Не так давно в ходе проекта LUX-ZEPLIN (LZ) было зафиксировано весьма интригующее событие. Физик Дэниел Акериб, участвующий в этом эксперименте, заглянул к нам, чтобы обсудить природу темной материи и те самые свежие данные, которые, несмотря на пока еще скромную статистическую значимость, вызывают живой интерес.

Дэниел Акериб защитил докторскую диссертацию по физике в Принстоне. Сегодня он занимает пост профессора физики элементарных частиц и астрофизики в Национальной ускорительной лаборатории SLAC, а также преподает в Стэнфордском университете. Поисками неуловимой темной материи он занимается с начала 90-х годов прошлого века — сначала в рамках инициативы Cryogenic Dark Matter Search, а позднее в проектах LUX и LUX-ZEPLIN.

Введение

ведущий: Всем привет! Рад приветствовать вас в подкасте Mindscape. С вами я, Шон Кэрролл. Наверное, вы уже слышали об этом в выпусках новостей. Обычно мы в Mindscape не гоняемся за инфоповодами и срочными сенсациями, пытаясь оперативно разобрать каждый новый поворот в научной или интеллектуальной сфере. Но иногда полезно отступить от правил и взглянуть на вещи под другим углом. Итак, возможно, вам попадался пресс-релиз коллаборации LUX-ZEPLIN (или просто LZ). Это подземный комплекс, где ученые выслеживают темную материю в надежде, что редкая частица забредет в детектор, столкнется с атомным ядром и оставит заметный след. И вот появился свежий результат: исследователи годами вели наблюдения и наконец зафиксировали событие, которому пока не могут найти объяснение. Мы решили детально разобрать эту историю по двум причинам. Во-первых, это вполне может оказаться та самая темная материя, что само по себе грандиозно. Конечно, статистическая значимость результата пока невелика — это лишь слабый намек, и впадать в эйфорию определенно рано. Но и отмахиваться от этого нельзя, согласитесь? Ведь перед нами профессионалы высшей пробы, которые приложили колоссальные усилия, чтобы опровергнуть техногенную или случайную природу этого сигнала. Именно так и поступают добросовестные экспериментаторы, сталкиваясь с аномалией, способной перевернуть наши представления.

Они перепробовали все возможные гипотезы, пытаясь объяснить этот сигнал чем-то привычным, но безуспешно. И пусть событие всего одно, оно разительно выделяется на общем фоне. Именно поэтому стоит обсудить, что это может быть и почему это так важно. Но есть и вторая причина: это отличная демонстрация того, как устроена наука на практике. Вы делаете находку и какое-то время просто не знаете, имеете ли дело с прорывным открытием. В современном мире циркулирует масса заблуждений о научном методе, поэтому полезно услышать из первых уст, как именно собираются данные, как они интерпретируются и сколько труда вкладывают исследователи в попытки докопаться до истины. Подтвердится ли в итоге гипотеза о темной материи или нет, перед нами первоклассная наука в ее чистейшем, идеальном проявлении. Наш сегодняшний гость — физик Дэниел Акериб из SLAC. Аббревиатура этой лаборатории расшифровывается по-разному, исторически это был Стэнфордский линейный ускоритель, но в любом случае это передовой центр физики высоких энергий при Стэнфорде. С Дэном мы знакомы уже очень давно, и он посвятил поискам темной материи значительную часть своей жизни.

Как мы еще поговорим чуть позже, темная материя бывает разных типов, и подходы к ее поискам тоже различаются. Дэн с коллегами сосредоточился на WIMP — слабо взаимодействующих массивных частицах. Долгое время именно они считались главными теоретическими кандидатами. Они не единственные претенденты, и хотя мы пока ничего не нашли, это вовсе не значит, что их не существует. Возможно, они просто лежат за пределами нашей текущей досягаемости. А может быть, перед нами как раз первый проблеск удачи. Мне очень импонирует этот пример подлинной науки — с ее методичностью, выдержкой и осторожностью, с которыми ученым приходится сталкиваться ежедневно. Здесь нет ответов на последней странице учебника, процесс нельзя форсировать. Нужно двигаться шаг за шагом, сохраняя предельную концентрацию. Появится ли в итоге больше данных, подтвердится ли природа темной материи, или же этот сигнал бесследно растворится в шуме — возможно абсолютно всё. Главное, что это честная наука, которая обогащает нас новыми знаниями. А вы, дорогие слушатели, получите четкое понимание того, как оценивать поступающие новости от этого и других экспериментов. Итак, давайте начнем.

Что такое темная материя

ведущий: Дэн Акериб, добро пожаловать в Mindscape.

Дэниел Акериб: Шон, взаимно! Очень рад нашей встрече.

ведущий: Давно не виделись. Мы знакомы еще со времен нашей работы на Среднем Западе, а теперь вот оказались по разные стороны континента. Тем не менее, приятно пообщаться. Ты посвятил жизнь охоте на то, чего никто никогда не видел. [смех] Расскажи для начала самую базу: что такое темная материя и почему мы вообще уверены в ее существовании?

Дэниел Акериб: С удовольствием. Если объяснять на пальцах, то у нас есть две альтернативы: либо мы в корне заблуждаемся насчет законов гравитации, либо во Вселенной присутствует какая-то скрытая масса. Простейший аналогия, которую я люблю приводить, — наша Солнечная система. Начиная со времен Кеплера и Ньютона мы прекрасно понимаем ее механику: гравитация Солнца удерживает планеты на стабильных орбитах. Далеким планетам требуется гораздо больше времени на оборот, поскольку гравитационное притяжение ослабевает по мере удаления от центра, и тела движутся неспешно. Представьте камень на веревке: если крутить его быстро и с силой, натяжение будет максимальным, а при ослаблении усилий движение замедлится. Если же применить эту же физику к галактике в целом, к нашему Млечному Пути, выяснится, что звезды вращаются вокруг центра гораздо быстрее, чем позволяют видимые запасы материи. Эта загадка волнует ученых уже около столетия: мы фиксируем гравитационные эффекты огромной мощности, которым попросту не хватает видимого источника массы. Будучи специалистом по физике частиц, примерно в 80-х и 90-х годах я осознал, что обычное вещество — протоны, нейтроны, вся таблица Менделеева и все частицы, получаемые на ускорителях, — никак не может покрыть этот колоссальный дефицит. Для физика-теоретика или экспериментатора это прекрасная новость, ведь это значит, что для объяснения темной материи должна существовать принципиально новая форма вещества. Следовательно, открывается сезон охоты на новые частицы. Звучит необычно, но начиная с 1920-30-х годов физика элементарных частиц не раз сталкивалась с ситуацией, когда какой-то из священных законов сохранения вроде бы нарушался. Однако отменять сам закон нельзя — проще постулировать существование новой частицы. И со временем такие частицы неизменно находили. Так что мы продолжаем славную традицию: не спешим ломать законы гравитации, а пытаемся отыскать недостающее вещество.

ведущий: Ты упомянул гипотезу об изменении законов гравитации. Давай сразу проясним этот момент: насколько серьезно ты сам воспринимаешь такую возможность?

Дэниел Акериб: К вопросу пересмотра гравитации?

ведущий: Именно так.

Дэниел Акериб: Пожалуй, я дипломатично уклонюсь от ответа [смех], поскольку это совсем не моя специализация.

ведущий: Понимаю.

Дэниел Акериб: Я не разрабатываю альтернативные теории гравитации. Этим занимаются другие люди уже лет тридцать. Ты сам знаешь об этом гораздо больше меня, так что вряд ли я скажу что-то новое.

ведущий: Вопрос скорее в личных ощущениях: случается ли тебе засыпать с мыслью, что темной материи банально не существует?

Дэниел Акериб: О, я регулярно об этом думаю [смех], ведь мы ведем поиски уже больше трех десятков лет. И если меня одолевают сомнения, то вовсе не потому, что законы гравитации могут оказаться иными. Дело скорее в том, что в науке ты всегда делаешь ставку на основе тех ресурсов и инструментов, которыми располагаешь. По сути, если взглянуть на ситуацию метафорически, легко рассуждать в духе: «Интересно, из чего же соткана наша Вселенная?» Но от этих философских рассуждений мало проку, пока ты не сможешь сформулировать проверяемую гипотезу, предложить новый прибор или поставить эксперимент в лаборатории. Выбор конкретного направления всегда диктуется тем, насколько интересной выглядит задача и сможешь ли ты подступиться к ней с имеющимся арсеналом методов и силами своей коллаборации.

ведущий: К слову, если тебе захочется порассуждать о научном методе в целом, ты обратился по адресу — здесь это только приветствуется, не нужно сдерживаться. И это плавно подводит нас к следующему вопросу: предположим, мы отбросили проблемы с гравитацией и согласились с простейшим объяснением в виде новой частицы. В конце концов, в природе хватает трудноуловимых субстанций, так что появление еще одной не выглядит чем-то невозможным. Насколько далеко мы можем продвинуться в понимании ее свойств? Если темная материя действительно существует в предполагаемом виде, знаем ли мы наверняка, каковой она должна быть, или же вариантов бесчисленное множество?

Дэниел Акериб: Здесь мы неизбежно упираемся в нерешенные проблемы физики элементарных частиц, которые формировались в значительной степени автономно. Возьмем Стандартную модель. Эксперты — к коим я себя не отношу, я все-таки практик — скажут вам, что весь этот зоопарк фундаментальных сил и частиц, кварков, лептонов и прочего выглядит несколько искусственно и произвольно. Масштабы масс, константы, концепция великого объединения — всё это лишено внутренней элегантности. Именно поэтому ученые предложили такие концепции, как суперсимметрия и другие теории, которые сегодня уже могли выйти из моды: давайте исправим это несовершенство, найдем более фундаментальный и естественный базис. Позвольте привести немного наивную аналогию. Представьте, что мы обладали бы всей полнотой данных периодической таблицы элементов — со всеми их валентностями, потенциалами и закономерностями, — но при этом совершенно не знали бы квантовой механики. Тогда можно было бы заявить: «Смотрите, какая изящная структура у таблицы, но за ней явно кроется нечто более глубокое». И последующее открытие квантовой механики расставило всё по местам, объяснив химию через фундаментальные квантовые законы. Понятно, что аналогия хромает, но Стандартная модель частиц во многом выглядит набором случайных параметров. Существует ли более глубокая теория, которая прольет свет на эту архитектуру? Когда теоретики разрабатывали новые концепции вроде суперсимметрии или техницвета, они неизменно предсказывали открытие новых частиц. И более тридцати лет назад исследователи осознали: астрофизики и космологи ищут недостающую массу галактик, а физики-теоретики ищут фундаментальные основы Стандартной модели — и оба направления указывают в одну и ту же сторону. Значит, нам непременно нужно объединить усилия.

Дэниел Акериб: И это далеко не единственный сценарий. Например, в квантовой хромодинамике — теории сильных взаимодействий, удерживающих атомные ядра, — существовали фундаментальные симметрии, которые вроде бы не должны были нарушаться на практике. Чтобы разрешить эту так называемую проблему сильного CP-нарушения, физики Хелен Куинн и Роберто Печчеи предложили ввести новую симметрию, что автоматически повлекло за собой предсказание совершенно новой частицы — аксиона. По своему поведению аксион кардинально отличается от WIMP, которую ищем мы. Аксионы могут быть ближе к волновым структурам, и наверняка мы еще вернемся к этому вопросу. Если мы ищем WIMP по аналогии с бильярдными шарами, сталкивающимися на большой скорости, то исследователи аксионов настраиваются на них словно радиоприемники на нужную волну. Таким образом, у нас есть несколько подсказок из разных областей физики. Когда же природа оказалась упорнее наших моделей, и поиски по первоначальным направлениям не дали результата, ученые решили расширить портфель идей. Мы стали задаваться вопросом: не упускаем ли мы что-то, что не запрещено законами физики и при этом могло бы служить источником темной материи?

ведущий: Абсолютно верно.

Дэниел Акериб: Именно. Так появилось целое исследовательское направление, известное как «темный сектор», где допускается существование темных фотонов и прочих экзотических сущностей. Это колоссальное поле для деятельности — диапазон возможных масс частиц, которые теоретически можно вообразить или зафиксировать на ускорителях, простирается на тридцать порядков величины.

ведущий: И к радости или сожалению исследователей, под каждый тип таких гипотетических частиц требуется своя уникальная экспериментальная стратегия.

Дэниел Акериб: Безусловно. [смех] Совершенно верно. И когда теоретики выдвигали подобные идеи, они, разумеется, не существовали в вакууме: сразу возникало понимание, что эту частицу можно искать в экспериментах с фиксированной мишенью, а ту — в высоких энергиях на LHC и так далее.

ведущий: Давайте вернемся к терминологии для наших слушателей, которые могли слышать эти ключевые слова. Вы упомянули WIMP — слабо взаимодействующие массивные частицы — и вскользь затронули суперсимметрию. Связаны ли они напрямую?

Дэниел Акериб: Будучи охотниками за WIMP, мы стремимся сохранять определенную независимость от конкретных теоретических моделей. Наш детектор отреагирует на любую частицу, которая образовалась в эпоху Большого взрыва и способна взаимодействовать с обычной материей. Тем не менее, иметь конкретные ориентиры крайне полезно. Исключая ту или иную область параметров в ходе эксперимента, мы можем утверждать, что определенный участок пространства параметров суперсимметричных моделей не может объяснить феномен темной материи. При этом остаются еще нетронутыми целые порядки величин. Такой подход позволяет связывать наши результаты с другими методами исследований. Наша методика называется прямым детектированием: частица WIMP напрямую сталкивается с ядром атома в нашей мишени, оставляя уникальный отпечаток. Но WIMP могут также концентрироваться в массивных космических телах вроде центров звезд или галактик, где при аннигиляции пар WIMP и анти-WIMP могут рождаться гамма-кванты или иные излучения. Оперируя конкретными моделями, мы получаем возможность сопоставлять наши данные с результатами коллайдерных экспериментов в Фермилабе или Большом адронном коллайдере, сверяя часы с коллегами.

ведущий: Если вспомнить цифру в тридцать лет — срок внушительный, — не было ли у вас ощущения, что обнаружение должно было случиться гораздо раньше? Удивляет ли вас затянувшееся молчание природы?

Дэниел Акериб: Безусловно. Если мы мысленно вернемся в девяностые, казалось, что суперсимметрия уже стучится в дверь. Она виделась невероятно изящным решением накопившихся проблем. Предполагалось, что ранняя Вселенная с легкостью породила именно этот тип частиц, и теперь нам остается лишь их подобрать. Масштаб масс казался идеальным для рождения темной материи. За годы поисков WIMP мы просканировали семь или восемь порядков величины. Сегодня мы достигли режимов, где скептики наверняка скажут: «Ну, если бы это было так очевидно, мы бы уже давно всё зафиксировали». И отчасти именно поэтому лет десять-пятнадцать назад научное сообщество всерьез задумалось: эта субстанция всё еще может скрываться где-то рядом, мы движемся вперед, но, возможно, природа сделала иной выбор. Стоит расширить горизонты поиска.

ведущий: Иными словами, концепция WIMP жива и здорова, но затянувшееся отсутствие результатов не породило уныние, а лишь подтолкнуло к диверсификации подходов, благо теоретических альтернатив предостаточно.

Дэниел Акериб: Абсолютно верно. Да-да.

ведущий: И тем не менее, твой личный фронт работ — это мир WIMP.

Дэниел Акериб: Именно так. Я ищу именно их.

ведущий: И как же именно выглядит этот процесс?

[смех]

Поиск WIMP в эксперименте LZ

Дэниел Акериб: Как мы ведем поиски или почему я…

ведущий: Каким образом устроен сам эксперимент?

Дэниел Акериб: Всё предельно прагматично, Шон. [смех] Столкновение частиц напоминает игру в бильярд. Наша установка представляет собой огромный резервуар, наполненный примерно десятью тоннами сжиженного ксенона — этакого гигантского объема жидких «бильярдных шаров».

ведущий: Прости, когда ты говоришь «ксеноновые бильярдные шары», ты имеешь в виду настоящие, отдельные атомы?

Дэниел Акериб: Совершенно верно — атомы ксенона, которые в рамках нашей физической модели мы мысленно представляем микроскопическими бильярдными шарами. Поскольку взаимодействия темной материи крайне редки, нам требуется выставить на ее пути как можно больше массивного вещества-мишени в надежде, что сквозь детектор пролетит та самая частица. Чем больше масса мишени, тем выше вероятность зафиксировать столкновение. Ядро ксенона получает отдачу и генерирует характерный сигнал. Текущий эксперимент LUX-ZEPLIN (или LZ), развернутый под землей в Южной Дакоте, ведет сбор данных с… если не ошибаюсь, с 2023 года. Внутри его центральной камеры находится около семи тонн жидкого ксенона. Представьте себе титановый сосуд полутора метров в диаметре и такой же высоты, доверху заполненный сжиженным благородным газом при температуре около минус 100 градусов Цельсия.

ведущий: Понятно.

Дэниел Акериб: Поддерживать такую температуру помогают промышленные объемы жидкого азота. Сам ксенон примерно втрое плотнее воды. Когда через него проходят частицы, возникают микроскопические вспышки света, а часть атомов ионизируется с высвобождением электронов. Применяя систему электрических полей, мы заставляем эти электроны дрейфовать вверх, вытягивая их в газовую фазу над зеркалом жидкости. Первичное взаимодействие порождает сцинтилляционный свет, а последовавший за ним дрейф электронов создает второй световой импульс. Фиксируя эти сигналы матрицами фотоумножителей, мы можем с высокой точностью воссоздать картину каждого события внутри камеры. Раздельный замер обоих сигналов позволяет делать выводы о природе породившей их частицы. Большинство регистрируемых событий имеют вполне тривиальную природу: фоновое излучение окружающих пород, нейтроны от естественной радиоактивности, способные рассеиваться в разных частях установки.

По сути, перед нами классическая задача поиска иголки в стоге сена: слабый и неочевидный сигнал на фоне колоссального массива фонового шума. Именно поэтому наша лаборатория располагается на глубине почти полутора километров в старой золотой шахте. Детектор со всех сторон окружен восьмиметровым слоем сверхчистой воды, а снаружи титанового бака установлены дополнительные датчики для мониторинга остаточного излучения — гамма-лучей и блуждающих нейтронов. Вдобавок к этому мы можем с миллиметровой точностью локализовать точку любого события внутри самого ксенонового резервуара. Если столкновение произошло у самых стенок — скажем, в наружном десятисантиметровом слое, — мы понимаем, что вероятность радиоактивной природы помехи там слишком высока. Поэтому для поисков темной материи мы используем лишь внутреннее ядро из четырех-пяти тонн ксенона, тогда как внешние слои играют роль активного защитного экрана. Так мы создаем изолированное «святилище», огражденное от посторонней радиации, и терпеливо ждем заветного сигнала.

ведущий: Забавно: когда ты произнес «семь тонн ксенона», воображение рисует махину размером с загородный дом, а тут цилиндр всего метр с небольшим в поперечнике. Не так уж грандиозно на вид. [смех]

Дэниел Акериб: Да, совершенно верно. Можно просто раскинуть руки в стороны и почти дотянуться до краев детектора.

ведущий: Какую же долю мировых запасов ксенона вы задействовали?

[смех]

Дэниел Акериб: Мировое производство ксенона составляет от 60 до 100 тонн в год. Мы задействовали примерно десятую часть годового объема всей планеты, закупая его постепенно на протяжении нескольких лет. Приходится действовать аккуратно, чтобы не взвинтить цены на рынке, ведь этот газ находит множество применений в промышленности. В атмосфере Земли содержится лишь один атом ксенона примерно на 10 миллионов атомов воздуха, поэтому для его получения гигантские объемы воздуха сжижают и подвергают фракционной дистилляции.

ведущий: Учитывая нынешние перебои с логистикой по всему миру, не приходится ли вам переживать за поставки ксенона?

Дэниел Акериб: Пока всё под контролем. Ксенон закупается один раз и бережно хранится в системе с многоуровневыми дублирующими контурами. Если вдруг откажет охлаждение и газ начнет закипать, в дело мгновенно вступят резервные генераторы. Мы делаем всё возможное, чтобы не допустить утечки в атмосферу.

ведущий: То есть он со временем не портится?

Дэниел Акериб: Абсолютно нет. Он не расходуется и не теряет своих свойств.

ведущий: Итак, у вас есть полутораметровый сосуд с ксеноном, защищенный многослойными экранами и спрятанный на полуторакилометровой глубине. Сама идея подземных лабораторий поражает воображение, у нее ведь богатая история. Расскажи, как возникла эта практика.

Дэниел Акериб: Да, безусловно. Одним из пионеров этого направления стал Рэй Дэвис, который пытался зарегистрировать солнечные нейтрино — возможно, первоначально просто для проверки стандартной модели Солнца. В результате термоядерных реакций в недрах звезды рождаются легчайшие нейтральные частицы, которые в некотором смысле можно считать далёкими аналогами WIMP. Рэй решил построить крупномасштабный детектор, рассчитав необходимую массу вещества. Ему потребовались десятки тонн хлора в жидком виде — если память не изменяет, в ход пошла самая обычная жидкость для химчистки, судя по всему, как наиболее дешевый промышленный источник хлора. [смех] И разместил он свой эксперимент ровно в той же подземной выработке, где мы работаем сегодня. Теперь это место носит название «пещера Дэвиса».

ведущий: Как интересно!

Дэниел Акериб: Перенесемся в будущее: Рэй успешно зафиксировал солнечные нейтрино, но столкнулся с парадоксом. Он зарегистрировал лишь треть от потока, предсказанного теоретическими моделями. Суть метода заключалась в обратном процессе бета-распада: атомы хлора в его гигантском баке поглощали солнечные нейтрино, превращаясь в радиоактивный аргон. Каждый месяц Рэй выуживал из этого циклопического объема жидкости всего с десяток атомов аргона, но их оказалось втрое меньше нормы. Разумеется, коллеги-физики подняли его на смех: мол, Рэй, ты просто не до конца понимаешь свой прибор и теряешь половину улова. Но он стоял на своем и не сдавался.

Годы спустя эксперимент SNO в Садбери применил принципиально иной метод и доказал, что Солнце действительно вырабатывало нужное число нейтрино, просто в процессе полета к Земле они меняли «аромат», к которому детектор Рэя был слеп. Вместе эти эксперименты доказали осцилляции нейтрино, положив начало новой эпохе. Сегодня мы строим гигантские установки для изучения этого феномена. Рэй же изначально ушел под землю по простой причине: космические лучи — мощнейший поток высокоэнергетических частиц из глубин космоса — создают на поверхности Земли огромный шумовой фон. Если вы пытаетесь зафиксировать редчайшие события, работать на поверхности бессмысленно. Это всё равно что пытаться заниматься астрономией посреди солнечного дня: звезды вроде бы на месте, но их свет тонет в иллюминации. Наш подземный бункер играет роль идеальной ночи, где толща породы надежно экранирует детектор от космической бомбардировки.

ведущий: Мне безусловно нравится шахтное антураж, ведь фундаментальная наука стоит дорого, и общество выделяет на нее немалые средства. При этом мало кто осознает, насколько изобретательны бывают физики в вопросах экономии. Вы ведь могли бы выкопать собственную лабораторию с нуля, но предпочли готовое решение. [смех]

Дэниел Акериб: Именно так! Мы те еще скряги. В науке всегда существует здоровый дефицит финансирования и избыток отличных идей, борющихся за бюджеты. Но в данном случае грех было не воспользоваться уже готовой подземной инфраструктурой.

ведущий: Расскажи немного о предыстории поисков. Тридцать лет — срок солидный, но ваш текущий детектор работает не так давно. Опираетесь ли вы на наследие прошлых установок?

Развитие экспериментов по поиску WIMP

Дэниел Акериб: Технологии непрерывно эволюционируют. Прежде чем ученые сосредоточились на поиске следов темной материи, они охотились за другим редчайшим процессом — безнейтринным двойным бета-распадом. Мы уже упоминали, что при обычном бета-распаде нейтрон превращается в протон с испусканием электрона и нейтрино. Однако в природе существуют стабильные изотопы, для которых одиночный распад запрещен законами сохранения энергии, поскольку конечное ядро весило бы больше исходного. Согласно Эйнштейновской формуле , система не может самопроизвольно переходить в энергетически более тяжелое состояние. Именно поэтому такие ядра, как германий-76, не испытывают одиночный распад.

Дэниел Акериб: Тем не менее, для некоторых ядер допускается одновременный двухнейтринный распад с переходом в более легкое состояние, что полностью укладывается в рамки Стандартной модели. Ксенон, что примечательно, также обладает ядрами, способными к двойному распаду. И германий, и ксенон исторически зарекомендовали себя как отличные рабочие тела для сверхчувствительных детекторов. Когда поиск WIMP только зарождался как дисциплина, физики уже активно использовали германиевые установки для охоты на двойной бета-распад. Пионеры темной материи просто перепрофилировали эти готовые наработки. Вместо регистрации высокоэнергетических электронов на конце спектра они сказали: «Отлично, мы ожидаем, что столкновения с WIMP будут происходить так же редко. У нас уже есть подземные лаборатории с идеальным экранированием и низким радиационным фоном. Нужно лишь перенастроить электронику с мегаэлектронвольтного диапазона на энергии примерно в сто раз ниже — в область килоэлектронвольт». Так первые германиевые детекторы двойного распада стали прообразом детекторов темной материи.

ведущий: Теперь всё встало на свои места, я действительно об этом не знал. [смех] Итак, сегодня ты работаешь с LUX-ZEPLIN. Все мы слышали байки про ЦЕРН, где в коллаборациях участвуют по пять тысяч человек. Я никогда не состоял в столь гигантских коллективах. А как обстоят дела у вас?

Дэниел Акериб: Когда я только пришел в эту сферу, я участвовал в эксперименте CLEO по исследованию электрон-позитронных столкновений в Корнелле. Начинал я в команде из ста человек, а через пару лет нас было уже около двухсот. Не знаю, проводил ли кто-то социологические исследования, но объем совещаний, кажется, растет пропорционально какому-нибудь квадратному корню из числа участников.

ведущий: Или даже линейно.

Дэниел Акериб: Мне стало казаться, что я провожу в лаборатории всё меньше времени и всё больше заседаю в переговорных. Меня перестало это устраивать, да и по личным причинам хотелось перебраться на Западное побережье. Я стал присматривать интересные задачи и наткнулся на группу исследователей темной материи. Представляешь, в ту пору в проекте участвовало всего три института и около тридцати человек общей численности! При этом перед ними стояла задача планетарного масштаба — совершить прорыв в физике элементарных частиц. С социологической точки зрения это выглядело невероятно привлекательно. Я присоединился к команде, которая как раз переквалифицировала германиевые установки, а затем запускала принципиально новый тип приборов — проект CDMS I (криогенный поиск темной материи), существующий по сей день под именем SuperCDMS. Там использовались кристаллы германия, охлажденные почти до абсолютного нуля, чтобы фиксировать крошечные скачки температуры при пролете единичной частицы.

Я посвятил этой программе около пятнадцати лет, и мы добились серьезных успехов, неоднократно удерживая мировое лидерство по чувствительности в поиске WIMP. Но примерно в 2007 году на горизонте замаячила новая технология. Команды, создававшие жидкоксеноновые камеры для гамма-астрономии и ранних поисков темной материи, осознали потенциал этого подхода. Самые первые детекторы вмещали всего килограммов десять газа, но проекты XENON10 и ZEPLIN быстро оставили нас позади. Они не только обеспечивали рекордно низкий собственный радиоактивный фон, но и превосходно улавливали сигналы сверхмалых энергий. Уже в 2007 году детектор XENON10 превзошел по чувствительности наши криогенные германиевые сборки. И тогда я, будучи не изобретателем технологии, а ее активным пользователем, понял: пора менять курс.

ведущий: Понятно. Решение назрело.

Дэниел Акериб: Именно. И последние пятнадцать лет безоговорочным лидером остаются именно жидкоксеноновые установки. Исторически здесь конкурировали три основные коллаборации: LUX и ZEPLIN, объединившиеся в LZ; проект XENON в итальянской лаборатории Гран-Сассо; и китайская команда PandaX. Эти три группы постоянно подстегивали друг друга, по очереди заявляя о достижении самой высокой чувствительности в мире. Это очень здоровый стимул, ведь дело не в том, чтобы годами копить нуль-результаты, а в понимании: следующие полгода сбора данных откроют нам окно в неизведанное. А значит, у финансирующих агентств есть реальный шанс дождаться триумфа.

ведущий: И вот теперь вы наконец нашли её, верно?

Слабый намек на темную материю

Дэниел Акериб: О боже мой! [смех] Мы зафиксировали первый призрачный намек на нечто необычное, но пока сами толком не понимаем, что это.

ведущий: Расскажи подробнее об этом загадочном событии, которое наделало столько шума.

Дэниел Акериб: Ох, дайте перевести дыхание. [смех]

ведущий: Слушаю внимательно.

Дэниел Акериб: Существовала устойчивая теоретическая установка, что частицы WIMP должны проявлять себя в области сверхнизких энергий. Примерно десять лет назад теоретики предложили расширить набор моделей с помощью эффективных теорий поля, задавшись вопросом: каковы самые общие способы взаимодействия WIMP с ядрами ксенона или германия? Появились предсказания самых разных энергетических спектров отдачи. Мы исходим из того, что WIMP рассеивается на ядре, обладая собственным распределением скоростей в галактическом гало. Подобно тому как Солнечная система обращается вокруг центра Галактики, каждая отдельная частица движется по своей траектории, формируя определенный спектр скоростей. Если рассматривать простейший бильярдный сценарий столкновения, то даже мои скромные познания в математике позволяют рассчитать, что энергетический спектр таких событий должен выглядеть как плавно убывающая экспонента.

ведущий: Стоп, давай уточним. Я, конечно, знаю, что такое энергетический спектр, но давай сделаем вид, будто нет.

Дэниел Акериб: Хорошо.

ведущий: Точнее, я понимаю, к чему ты клонишь.

Дэниел Акериб: Если бы в вашем детекторе набралась сотня событий отдачи от WIMP, и для каждого вы замерили бы выделившуюся энергию, то построение графика зависимости числа событий от энергии в логарифмическом масштабе дало бы падающую прямую линию. В линейном масштабе это выглядело бы как экспоненциальный спад.

ведущий: Совершенно верно.

Дэниел Акериб: Именно так…

ведущий: Спектр описывает совокупность событий, а не единичный случай.

Дэниел Акериб: Совершенно верно, да.

ведущий: Это гистограмма по всем зафиксированным столкновениям…

Дэниел Акериб: По всему массиву событий…

ведущий: …которых набирается немало.

Дэниел Акериб: Надеемся на это. Так вот, теоретические изыскания подтолкнули нас к более широкому взгляду на проблему. Учет спиновых эффектов и скоростных зависимостей в различных типах взаимодействий показал, что мы вполне можем обнаружить события и при существенно более высоких энергиях. Вместо привычного диапазона в районе 10 кэВ (килоэлектронвольт) мы получили теоретические основания заглянуть в область вплоть до сотен кэВ. Внутри нашей коллаборации сформировались специализированные подгруппы: одни занимаются низкоэнергетическими ядерными отдачами, другие — высокоэнергетическими, третьи изучают электронные отдачи и так далее. [смех] Каждое направление требует уникальной калибровки, собственного понимания фоновых шумов и четкой модели ожидаемого сигнала. В некотором смысле мы ведем четыре независимых эксперимента под одной крышей.

ведущий: Понятно.

Дэниел Акериб: Раньше наши поиски в высокоэнергетической зоне до сотен кэВ ограничивались лишь установлением верхних пределов, поскольку калибровать детектор в этой области сложнее. Но в массиве данных, собранном за 2023 и 2024 годы, группа высокоэнергетических ядерных отдач неожиданно наткнулась на событие. Оно легло точно на откалиброванную нейтронными источниками полосу ядерных отдач и находилось на безопасном расстоянии от электронных фоновых шумов, порождаемых остаточной радиоактивностью. Более того, при изучении редких процессов всегда нужно просчитывать вероятность наложения случайных факторов — например, когда два фоновых события приходят одновременно, причем одно из них теряет часть заряда или света у края камеры, имитируя искомый сигнал. Мы обязаны учитывать все подобные сценарии, и этот фон был изучен с невероятной скрупулезностью. И в конечном счете…

ведущий: Я хотел бы подчеркнуть то, о чем ты упомянул вскользь: вы периодически подносите к детектору физический источник нейтронов, проверяя, откликается ли система на заведомо реальные события.

Дэниел Акериб: Совершенно верно. Поскольку пучка настоящих WIMP у нас нет, мы используем калибровочные источники нейтронов — генераторы или радиоактивные изотопы распада, испускающие нейтроны и альфа-частицы. Нейтроны, будучи электрически нейтральными, не создают электронных фоновых помех, но упруго рассеиваются на ядрах ксенона точно так же, как мы ожидаем от темной материи. Это позволяет нам экспериментально очертить область в пространстве параметров, где должен регистрироваться отклик от ядерной отдачи.

ведущий: Стоит напомнить слушателям, что детектор постоянно фиксирует самые разные события.

Дэниел Акериб: Разумеется.

ведущий: Вы лишь пытаетесь вычленить среди них аномальные.

Дэниел Акериб: Мы отсеиваем краевые события и ищем сигналы, попадающие в нужную полосу ядерных отдач с правильным соотношением первичного сцинтилляционного света и заряда. Для электронных отдач (например, от гамма-квантов) это соотношение одно, а для ядерных — заметно ниже. Эта разница и служит нашей главной сигнатурой, которую мы досконально картируем с помощью калибровок.

ведущий: Прости, что перебил. Ты говорил о новых типах сигналов, предсказанных теоретиками.

Дэниел Акериб: Да. Мы зафиксировали это событие в высокоэнергетической зоне и перепроверили его по всем известным каналам фонового шума — случайных совпадений или аппаратных сбоев, способных сдвинуть точку из фоновой зоны в область сигнала.

ведущий: И событие произошло уже пару лет назад?

Дэниел Акериб: Оно датировано 2023 годом. Мы даже шутили, что надо бы вычислить дежурного той смены [смех] и подарить ему футболку с надписью: «Я был на смене». И больше ничего.

[смех]

ведущий: В чем же главная интрига этого события?

Дэниел Акериб: Оно идеально укладывается в гипотезу о темной материи.

ведущий: Ясно.

Дэниел Акериб: И совершенно не согласуется ни с одним известным фоном. Но одного события катастрофически мало для окончательных выводов. Поэтому мы провели строгий статистический анализ с учетом всех возможных моделей и погрешностей. И если цитировать официальную статью, глобальная статистическая значимость этого наблюдения составила , что пока не дотягивает до строгих порогов намека на открытие или свидетельства, которые требуют , или золотого стандарта в . Почему к этому нужно относиться сдержанно? Простая статистика говорит нам, что флуктуация на уровне будет возникать примерно в одном из ста экспериментов. А физики по всему миру проводят сотни экспериментов ежегодно. Так что заявления об уровне заставляют лишь вежливо кивнуть…

ведущий: И попросить собрать больше данных. [смех]

Дэниел Акериб: Именно. Каждый исследователь понимает, что показатели на уровне или ниже сплошь и рядом оказываются случайными выбросами. Кроме того, всегда остаются неучтенные фоновые факторы. Набор новой статистики поможет проверить, не было ли это причудливой комбинацией фонов, случайно угодившей в целевую зону. Если мы начнем фиксировать новые события вне этой узкой полосы, мы поймем, что поторопились с выводами.

ведущий: Разумеется.

Дэниел Акериб: Накопление данных либо укажет на тривиальную природу помехи, либо — если новые точки лягут прямо на ту же полосу — приведет нас в абсолютный экстаз. Либо же сигнал просто растворится. Возможны любые сценарии.

ведущий: Глядя на график из вашей статьи, даже дилетант оценит наглядность: есть плотное облако фоновых точек, пустая зона и одинокий выходец вдалеке от всех.

Дэниел Акериб: Да, массивное размытое пятно, затем белая пауза и эта единственная точка, которая сразу привлекает взгляд.

ведущий: Есть ли у тебя личная догадка? Если это не нейтрино, с которыми вы уже разобрались, что это могло бы быть?

Дэниел Акериб: Никаких догадок.

ведущий: И в этом вся прелесть.

Дэниел Акериб: Именно поэтому ситуация столь интригующая. Мы проделали огромную аналитическую работу. К слову, даже если бы детектор не показал ничего интересного, мы всё равно опубликовали бы результаты — пусть и без помпезных пресс-релизов. Каждый отрицательный результат ценен. Но раз уж мы выявили этот феномен, мы обязаны поделиться им с миром. Это подстегнет конкурентов из XENONnT и PandaX перетряхнуть собственные массивы данных.

ведущий: Общаясь с командой LIGO после их исторического открытия, я узнал, что они отчаянно пытались обмануть самих себя, подмешивая в поток искусственные фальшивые сигналы. Практикуете ли вы нечто подобное?

Дэниел Акериб: Мы используем процедуру так называемого «подсаливания». Аналогично двойным слепым медицинским тестам, где пациенты и врачи не знают, кому досталось лекарство, а кому плацебо, мы стремимся максимально исключить человеческий фактор и предвзятость.

ведущий: Прекрасная аналогия.

Дэниел Акериб: Мы делаем нечто похожее. Можно скрыть от аналитиков целевую область и принять все решения по калибровке и методологии вслепую, не зная, есть ли там реальный сигнал. Другой метод — подсаливание, когда узкая группа внутри коллаборации тайно подмешивает в массив данных искусственные события, неотличимые от истинных. И только после того, как независимые группы анализа завершат всю работу и ответят на сотни каверзных вопросов коллег, пакет с ключами открывается. Все с замиранием сердца ждут: было ли это внедренное событие? В нашем случае точка оказалась настоящей, хотя с процедурой подсаливания тогда возникли некоторые технические нюансы, из-за чего мы не стали опираться на нее всецело.

ведущий: Понимаю.

Дэниел Акериб: Вопрос заключался скорее в тайминге внедрения соли и последующей корректировке калибровки отдач. Возможно, та точка соответствовала старой калибровке, и ее стоило приправлять иначе. [смех] Но даже с учетом поправок она остается чужеродной для всех известных моделей фонов. Следующие порции данных мы проверим уже с учетом усовершенствованной калибровки.

ведущий: Давай на минуту вообразим, что это и впрямь темная материя. Мне как раз можно дать волю фантазии.

Дэниел Акериб: Ты официально разрешаешь мне помечтать…

ведущий: Да, у тебя карт-бланш. Когда ожидать следующих вестей?

Дэниел Акериб: Мы проанализировали период 2023–2024 годов. В закромах лежит еще втрое больше необработанных данных, к которым мы пока не притронулись.

ведущий: Так беритесь за них! Что вы вообще делаете на подкастах? [смех]

Дэниел Акериб: Постепенно доберемся и до них.

ведущий: Справедливо.

[смех]

Дэниел Акериб: Мы выделили этот пласт, чтобы тщательно его изучить, не прекращая параллельный сбор новой информации.

ведущий: Это требует колоссального времени.

Дэниел Акериб: Безусловно. Теперь у нас есть обкатанный алгоритм. Внутри коллаборации идут жаркие споры: действовать ли нам медленно и методично, или броситься напролом? Я пока не готов раскрывать все карты и озвучивать окончательное решение.

ведущий: Бросайтесь напролом! Мой голос за то, чтобы действовать решительно.

Дэниел Акериб: Статью опубликовали всего восемь дней назад, так что аналитическая команда элементарно вымотана. [смех] Ребята пахали на износ. Только на первый вариант рукописи рецензенты прислали триста замечаний! Это предельно выверенный процесс, где нельзя совершить ошибку. Вспомните карикатуру Гари Ларсона: симфонический оркестр, на заднем плане ударник с огромными тарелками, а в мыслях бьется одна фраза: «Только не облажайся… только не облажайся». А подпись гласит: «Роджер облажался». [смех] Мы не имеем права на ошибку, это же наука.

ведущий: Хорошо, допустим…

Дэниел Акериб: Допустим, мы всё сделали безупречно.

ведущий: Именно.

Дэниел Акериб: И в новых сеансах обнаруживается еще тройка событий, ложащихся точно на целевую полосу. Тогда это будет абсолютный взрыв мозга. И, возможно, первый реальный ответ на загадку века.

ведущий: И в таком случае другие эксперименты смогут подтвердить это в кратчайшие сроки.

Дэниел Акериб: Нельзя слепо доверять результатам лишь одной установки. И уж тем более — единичному событию. Научное знание всегда предварительно и требует независимой верификации.

Что означало бы подтверждение

ведущий: Важнейший вопрос: если это действительно темная материя, согласуется ли она с нашими теоретическими ожиданиями?

Дэниел Акериб: Безусловно, да.

ведущий: То есть это именно то, на что вы рассчитывали?

Дэниел Акериб: Учитывая более высокие энергии, это заставляет нас мыслить шире. Но перед нами вполне может оказаться та самая частица, которую придется изучать под микроскопом. Что для нас это значит? Продолжение сбора данных: одно событие превращается в три, затем в двадцать, позволяя восстановить форму энергетического спектра. Нам потребуется еще более масштабный детектор, способный фиксировать сотни таких столкновений. Разумеется, имея на руках лишь одну точку, мы оперируем огромными погрешностями. В идеале хотелось бы зафиксировать аналогичные эффекты на ускорителях частиц — если масса частицы составляет порядка одного ТэВ, она должна рождаться в столкновениях на коллайдерах. Затем мы бы обратились к астрофизикам-наблюдателям: «Эй, ребята, ваши симуляции формирования галактик сходятся с нашими данными по частице с массой в один ТэВ?» Так мы начали бы сшивать разрозненные лоскуты в единую картину.

ведущий: Говорит ли нам это единственное событие хоть что-то конкретное о природе самой частицы?

Дэниел Акериб: Мы по-прежнему почти ничего о ней не знаем. Но… позвольте мне немного поддразнить теоретиков.

ведущий: Здесь безопасная зона.

Дэниел Акериб: Если вам интересно ознакомиться с парай сотен взаимоисключающих гипотез, [смех] добро пожаловать на специализированные порталы препринтов. Справедливости ради, пока что это по-прежнему может быть практически что угодно.

ведущий: Хотя бы промелькнуло слово «хиггсино»? [смех]

Дэниел Акериб: Было дело.

ведущий: То есть, хотя мы не знаем точного имени частицы, круг возможных кандидатов все же сужается.

Дэниел Акериб: Мы знаем, что она тяжелая и обладает слабым сечением взаимодействия — раз для ее поимки потребовалось накопить четыре тонно-года экспозиции. Вот, пожалуй, и всё, что можно утверждать наверняка при текущих погрешностях. Но дайте нам еще десяток событий…

ведущий: Это будет совсем другая весовая категория.

Дэниел Акериб: Кардинально другая.

ведущий: Забавно представить, как сотня теоретиков изучает эту единственную точку на графике и строчит научные статьи с лейтмотивом: «Ну, вообще-то это вполне мог быть я!» [смех] Обожаю теоретиков.

Дэниел Акериб: Теоретики прекрасны своей изобретательностью. [смех] Они помогают нам понять, куда смотреть и как интерпретировать находки. Это удивительный симбиоз. Каждый теоретик воодушевлен собственной моделью, над которой размышлял десятилетиями.

ведущий: Разумеется.

Дэниел Акериб: Они говорят: «Я ношусь с этой идеей тридцать лет, и если природа устроила всё именно так, будьте уверены, моя статья уже готова».

ведущий: «Осталось только подставить цифры».

[смех]

Дэниел Акериб: Именно так: вы называете параметры, а я вписываю их в формулу.

ведущий: Как в целом ощущается этот процесс ожидания? Мы всё еще притворяемся, что это реальный сигнал.

Дэниел Акериб: Разумеется.

ведущий: Стоит ли ждать, что открытие подкрадется незаметно — череда редких срабатываний детектора? Или всё должно включиться сразу?

Дэниел Акериб: Представьте себе навороченный счетчик Гейгера. Вы активируете прибор, и он начинает отсчет: щелчок… тишина… снова щелчок. [смех] Это чистой воды случайный стохастический процесс. Человеческий мозг отвратительно справляется с оценкой вероятностей. Попросите кого-нибудь назвать случайную последовательность подбрасываний монеты, и вы почти никогда не увидите там длинных серий из шести орлов подряд, которые в математической реальности случаются регулярно. Мы плохо интуичим в вопросах статистики малых чисел.

ведущий: И тем не менее, каков прогноз?

Дэниел Акериб: При увеличении экспозиции втрое доверительный интервал числа ожидаемых событий мгновенно расползается. [смех] Существует вполне реальная вероятность, что мы не увидим вообще ничего нового. Равно как есть шанс обнаружить целую россыпь точек. Этот прогноз стоит ровно столько же, сколько бумага, на которой он не записан, ведь мы всё равно продолжим копать.

ведущий: И важно помнить: даже если новых событий не появится, первоначальный сигнал не аннулируется. Возможно, нам просто сказочно повезло в самом начале.

Дэниел Акериб: Абсолютно верно. Поэтому останавливаться нельзя.

ведущий: Ты упоминал связь с коллайдерами. А как насчет астрофизических наблюдений и косвенного детектирования?

Дэниел Акериб: Я не эксперт в этой области, но наверняка теоретические группы уже просчитывают сценарии: как выглядел бы сигнал из центра Галактики для частицы с массой в один или десять ТэВ? Исходя из предполагаемой плотности, можно оценить концентрацию частиц в галактическом ядре и поискать специфические аномалии в архивах космического телескопа Fermi. Возможно, эта работа уже кипит.

ведущий: Потребует ли подтверждение гипотезы строительства еще более мощных ускорителей, учитывая, что хиггсовский бозон весит 0,125 ТэВ, а здесь речь идет об одном ТэВ?

Дэниел Акериб: Безусловно. Сейчас на Большом адронном коллайдере идет плановая модернизация машин и детекторов. Если мы делаем вид, что сигнал настоящий…

ведущий: Давай продолжим эту игру.

Дэниел Акериб: …то это может стать ключом к пониманию всего «темного сектором». Единичная частица не исчерпывает физику новых сил. Если перед нами проявление суперсимметрии, у нее должна быть целая свита родственников, которых физики тут же начнут целенаправленно выискивать в имеющихся массивах данных коллайдеров.

ведущий: Полагаю, сама по себе подземная ксеноновая камера не докажет суперсимметрию в деталях — для этого нужны ускорители.

Дэниел Акериб: Абсолютно верно. Наш метод обладает как достоинствами, так и ограничениями универсального поиска. Мы фиксируем упругое рассеяние. Получив спектр, мы сделаем определенные выводы, но окончательный вердикт вынесут на коллайдерах, где измерят константы связи и подтвердят: «Да, это те самые компаньоны вашей частицы, оставившей след в ксеноне летом 2023 года». Только тогда мы сможем прокрутить пленку эволюции назад до отметки в секунды после Большого взрыва и в деталях понять условия рождения темной материи. Когда журналисты спрашивают меня: «Ну что, вы разгадали тайну века?», я отвечаю: «Мы даже не приблизились». [смех] Вспомните классическую книгу Стивена Вайнберга «Первые три минуты». Сегодня мы неплохо понимаем термодинамику ранней Вселенной, баланс легких элементов — водорода, гелия, дейтерия. Следующие тридцать лет уйдут на то, чтобы связать воедино лабораторные данные, космологические наблюдения и модели, получив в итоге строгий расчет реликтовой плотности. Это будет триумф.

ведущий: Хорошо, давайте выключим поле генерации иллюзий и вернемся к суровой реальности.

Дэниел Акериб: Эх, снова за работу.

ведущий: И напоследок личный вопрос. Если гипотеза подтвердится… и наоборот, если это окажется ложной тревогой и вы больше ничего не найдете — что ты почувствуешь в обоих случаях?

Дэниел Акериб: В случае подтверждения я испытаю абсолютную эйфорию. Прикоснуться к вековой тайне и быть частью команды-первооткрывателя — о чем еще мечтать? Наверное, придет и чувство глубокого облегчения.

ведущий: «Слава богу, мы не сошли с ума»?

Дэниел Акериб: Именно так! [смех] Я занимаюсь поисками редких эффектов со времен аспирантуры, и поучаствовать в таком прорыве — высшая награда. Если же сигнал испарится, а новые события не подтвердят гипотезу, наши теоретические обоснования от этого не обесценятся. Логика поисков останется прежней, и мы продолжим добиваться финансирования для новых проектов. Мы уже подготовили детальные предложения по установкам следующего поколения, прошедшие строгую экспертизу научного сообщества.

Следующее поколение экспериментов

ведущий: Очевидно, что масштаб не сводится к банальному закупке ста тонн ксенона взамен десяти.

Дэниел Акериб: В известном смысле именно так оно и есть. Нам потребуется более крупный резервуар с ксеноном, но при этом с радикально сниженным фоновым уровнем. Если вы увеличиваете массу мишени в раз и планируете пятикратное увеличение экспозиции, фон должен упасть ровно во столько же раз. Иначе вы просто с беспрецедентной точностью замерите распад криптона-85. Что касается организационной стороны, наш будущий проект носит название XLZD. Пользуясь случаем, устрою небольшую саморекламу.

ведущий: Пожалуйста.

Дэниел Акериб: Мы объединили усилия с нашими недавними конкурентами из коллаборации XENONnT, объединяющей группы из США, Европы и Японии. Несколько лет назад мы решили не конкурировать ресурсами, а сформировать консорциум XLZD (Xenon, LUX-ZEPLIN, DARWIN) — название звучит неказисто, зато запоминается по аналогии с XKCD. [смех] Объединение опыта двух ведущих команд позволяет взять лучшее из обеих конструкций. Финансирующие ведомства тоже в восторге от такой кооперации, ведь расходы делятся пополам. И здесь мы замыкаем круг: та же самая установка прекрасно послужит как для охоты за темной материей, так и для фиксации двойного бета-распада ксенона-136.

ведущий: Потрясающе. Думаю, все мы должны сказать тебе спасибо за преданность делу всей жизни. Было бы невероятно здорово, если бы ваша ставка сыграла. Я болею за вас и надеюсь, что вы докопаетесь до истины. На это уходят десятилетия упорного труда.

Дэниел Акериб: Мне просто безумно нравится сама охота.

ведущий: И кто знает, возможно, вы уже у цели. Время покажет. Если открытие подтвердится окончательно, мы нарушим правило и позовем тебя в Mindscape во второй раз — для специального выпуска. [смех]

Дэниел Акериб: Придется делить лавры с двумястами соавторами…

ведущий: Справедливо, осыпем цветами их всех. Но разговор вышел великолепным. Дэниел Акериб, огромное спасибо, что заглянул к нам.

Дэниел Акериб: Спасибо тебе, Шон, было очень здорово!

[music]  

Источник