Хайп-цикл Гартнера как гегелевская триада: что делать инженеру во впадине разочарования

Прокомментировать Просмотры: 0

Продолжаю цикл о философии техники. Первая статья, на мой взгляд, самая интересная: «Зияющие алгоритмы, или Обезьяна с гранатой: почему нам нужен манометр, а не запрет ИИ». Вторая посвящена расцеплению тела, места и действия. Третья — другому разрыву: между тем, что вы хотите увидеть, и тем, что вам показывают. А четвёртая предлагает общую рамку для всех трёх тем.

В нынешних дискуссиях об ИИ обычно сталкиваются две позиции. Первая: «Уже через год агенты заменят джунов, осталось только сделать обвязку». Вторая: «Это пузырь, LLM — тупиковое направление; верните детерминированный код и здравый смысл». Спорят горячо, потому что каждая сторона уверена: речь идёт о фактах.

Но спор не столько о фактах, сколько о том, как человек встречается с новой техникой. Этому противостоянию около двух веков. Обе позиции возникли задолго до эпохи электричества, обе опираются на реальные основания — и обе односторонни. А кривая хайпа, которой пользуются консультанты, — не просто маркетинговый образ. Это гегелевская триада, перенесённая на график с осями «ожидания» и «время».

Попробую показать, откуда берётся эта кривая, почему впадина разочарования заложена в самой структуре процесса, а не возникает из-за глупости инвесторов, и что означает «синтез» в инженерной работе. Спойлер: речь не о «взвешенной позиции».

1. Две правды, которые не желают слышать друг друга

Тезис: техника освобождает

У этой позиции солидная родословная. Ещё в начале XX века Торстейн Веблен противопоставил «индустрию» и «бизнес»: инженеры создают, собственники извлекают выгоду. Его замысел был почти наивно прямолинеен: «забастовка инженеров» парализует старый порядок, а «совет технических специалистов» обеспечит эффективность и упразднит праздный класс. Утопия не осуществилась, но её умеренный вариант воплотился в постиндустриальных теориях Белла и Тоффлера. Они описали общество, в котором управление отделяется от собственности, а человеческий капитал приобретает всё большее значение.

В этой позиции есть истина, которую противники техники часто упускают.

Льюис Мэмфорд показал: переход от первобытного общества к древневосточным царствам почти не сопровождался прорывом в орудиях труда. Прорыв произошёл в организации деятельности — благодаря ему возникли города, ирригационные системы и пирамиды. Технология начинает освобождать раньше, чем появляются новые машины: мегамашину собрали из людей, а не из железа.

Другой пример менее очевиден. Описывая ужасы машинного производства, Маркс отмечал: машины снизили потребность в мускульной силе и открыли дорогу более дешёвому женскому и детскому труду. Он видел в этом прежде всего эксплуатацию. Но у того же процесса была и другая сторона: женщины получили возможность зарабатывать самостоятельно. Речь не просто о занятости, а об экономической предпосылке равноправия, которой не существовало в патриархальной аграрной семье. То, что одна часть общества переживала как катастрофу, для другой стало выходом из многовековой зависимости.

В главном технократия права: техника действительно ослабляет принуждение природы, нужды и чужой воли. Отрицать это легко, только забыв, как люди жили прежде.

Антитезис: техника порабощает

У противоположной позиции родословная не менее внушительная: Руссо с его призывом вернуться к природе, Эллюль, Ясперс, Хайдеггер и, на радикальном краю, анархо-примитивист Джон Зерзан.

Ясперс выразил эту мысль кратко: «Техника превратила всё существование в действие некоего технического механизма, всю планету — в единую фабрику».

Хайдеггер предлагает особенно выразительный образ. Старый деревянный мост через Рейн вписан в реку: он вторичен по отношению к ней, и половодье может его снести. С гидроэлектростанцией всё наоборот: река встроена в станцию. Рейн превращается в источник гидравлического напора и остаётся частью пейзажа лишь для туриста, чей взгляд тоже опосредован техникой. Хайдеггер называет это поставом (Gestell): способом раскрытия мира, при котором всё сущее заранее рассматривается как ресурс, включая человека. Сегодня это слышно в выражении «человеческие ресурсы» и в экономическом термине «человеческий капитал».

Психотерапевт Виктор Франкл описал «воскресный невроз»: заканчивается рабочая неделя, исчезает внешнее принуждение — и человек обнаруживает внутреннюю пустоту. Техника ослабила нужду и обнажила проблему, которую та прежде заслоняла. Сытость ещё не означает удовлетворённости. Как замечал Шопенгауэр, человек мечется между нуждой и скукой.

При всей бесчеловечной радикальности своих выводов Зерзан точно подмечает первый шаг. Пока человек собирает плоды, когда проголодается, он принадлежит самому себе. Но стоит ему начать каждое утро поливать грядки и кормить скот, как желания приходится подчинить расписанию — ради урожая через полгода. Фраза «я себя заставил» описывает насилие над собой, ставшее привычным. Дальше меняется лишь масштаб: школьник терпит ради поступления, выпускник — ради карьеры, и между усилием и результатом пролегают десятилетия. Бизнес-тренер Радислав Гандапас советует стремящимся к успеху «отправить себя в армию» — окончательно превратить себя из цели в средство. Здравствуй, выгорание. Pink Floyd показали тот же процесс в The Wall: конвейер отправляет подростков прямо в мясорубку.

Почему стороны не слышат друг друга

Каждая из них верно описывает то, что находится в слепой зоне другой. Технократия понимает, что техника даёт, но не замечает, чего она стоит. Технофобия видит цену, но забывает, что прежняя жизнь во многом была тяжелее: по антропологическим оценкам, в неолите от четверти до трети мужчин погибали насильственной смертью, а средняя продолжительность жизни составляла около двадцати лет. Романтика единения с природой — это романтика очень короткой жизни.

Есть и другой механизм, который Абрахам Маслоу выразил словами «жалобам конца не будет». Он приводил пример: если женщины из комитета возмущённо жалуются, что розы в парнике недостаточно ухожены, это хороший знак — он свидетельствует о высоком уровне жизни жалующихся. Человек, выступающий в защиту диких тигров, говорит не только об угрозе тиграм, но и о том, что его более насущные проблемы уже решены. В аграрном обществе ему пришлось бы заботиться прежде всего о том, чтобы тигры не съели его детей.

Это не довод против критики техники. Это объяснение того, почему она звучит громче по мере роста благополучия — и почему по её громкости нельзя измерять масштаб бедствия.

2. Кривая описывает не рынок, а познание

Сопоставим эти идеи.

Фаза цикла Гартнера

Философская фаза

Что происходит

Пик завышенных ожиданий

Тезис (наивная технократия)

Показана демонстрация. Кажется, что технология уже решила задачу

Впадина разочарования

Антитезис (технофобия)

Внедрение обнаружило проблемы. Кажется, что технология совсем не работает

Склон просвещения

Синтез (осмысленное принятие)

Польза реальна, риски понятны и с ними можно работать

Плато продуктивности

Технологическая культура

Технология превратилась в привычную инфраструктуру

Длинный цикл выглядит так. Идеи Нового времени — Декарт, Бэкон, стремление математизировать всё — расцветают оптимизмом раннего позитивизма. Затем приходят две мировые войны: выясняется, что техника усиливает не только созидание. Хайдеггер уже не видит в ней средства улучшить человеческую участь и пишет, что «искусственное производство жизни логически уравновешивается искусственным производством смерти». Президент Римского клуба Аурелио Печчеи предупреждает: человечество стремительно движется к неминуемой и, возможно, всеобщей катастрофе. Это дно впадины — 1970-е годы.

Затем начинается медленный подъём, который легко не заметить: на триумф он не похож. Возникает биоэтика. Проекту «Геном человека» предшествует широкая общественная дискуссия. Ядерное оружие приводит к созданию надгосударственных институтов и заключению договоров, а противостояние сверхдержав переносится в том числе за стол переговоров. Pfizer запрещает применять свои препараты для смертной казни. Технологические компании нанимают специалистов по этике. Так выглядит склон просвещения: не «проблемы исчезли», а «проблемы признаны и созданы механизмы работы с ними».

Короткие циклы устроены сходным образом, и особенно хорошо это видно на примере ИИ:

  • 1956 год, Дартмут: надежда решить задачу за лето. 1973 год, доклад Лайтхилла. Зима ИИ.

  • 1980-е: экспертные системы и миллиардные рынки. 1987 год: обвал рынка Lisp-машин. Вторая зима.

  • 2012 год — AlexNet; 2016-й — AlphaGo. В 2023-м генеративный ИИ достигает пика ожиданий. В 2025–2026 годах он спускается во впадину разочарования, а агентный ИИ оказывается на пике. При этом, например, связку RAG и LLM в боте техподдержки уже вполне можно считать работающим решением: без лишнего хайпа она ускоряет ответы пользователям и снижает нагрузку на поддержку.

Обратите внимание: две технологии одного семейства одновременно находятся в разных фазах. Это показывает, что кривая описывает не свойства железа, а соотношение обещаний и опыта реального внедрения.

3. Механизм впадины: два знания с разной скоростью

Почему между пиком и склоном неизбежен провал?

Потому что знание, позволяющее действовать, развивается быстрее знания, позволяющего осмыслить последствия действий. Мы учимся строить прежде, чем начинаем понимать построенное. Разница в скорости — не досадное недоразумение, а фундаментальная проблема. Именно из неё Ханс Йонас выводил свой принцип ответственности для технологической цивилизации.

Демо — это результат. Продакшн — результат вместе с процессом его становления. По Гегелю, конечный результат сам по себе не составляет действительного целого: целое включает и путь к нему. Инвестор покупает результат. Инженеру приходится разбираться с процессом — и обнаруживать, что его никто не продавал.

Отсюда и карго-культ. Жители тихоокеанских островов строили бамбуковые самолёты, надеясь привлечь дары с неба: форма воспроизведена, а породивший её процесс — нет. Китайский J-7 был создан на основе МиГ-21 и внешне напоминал его, но ресурс двигателя заметно уступал оригиналу: скопировать форму проще, чем освоить технологию обработки металла. Даже при китайских масштабах создание конкурентоспособного самолёта потребовало лет. Примерно о том же говорит английская поговорка о джентльмене, которому нужны три высших образования: собственное, отцовское и дедовское.

В нашей отрасли примеры до боли знакомы. Agile, сведённый к церемониям без изменения отношений. Микросервисы без соответствующей инженерной культуры — распределённый монолит с сетевыми тайм-аутами. «Цифровая трансформация», понимаемая как закупка лицензий. И теперь ИИ, который внедряют по принципу «поставим модель — получим эффективность».

Показательное признание прозвучало на Гайдаровском форуме в 2016 году. Герман Греф говорил, что проблема не в нехватке технологий, а в невозможности применить их внутри старых институтов: корпоративную культуру придётся менять с вертикальной на горизонтальную, «потому что наши главные конкуренты — это не банки, а Google, Amazon и Facebook». Десять лет спустя видно, что он оказался прав лишь наполовину: технологии закупили многие, культуру изменили немногие. Разрыв между производительными силами и отношениями нельзя закрыть одной покупкой. На Петербургском международном экономическом форуме в июне 2016 года в ответ на вопрос Грефа о способности России конкурировать в высоких технологиях прозвучала метафора: «Вы хотите молоко без коровы». Иными словами, хочется получить плоды технологий без среды и механизмов, которые их производят.

4. Синтез — не середина

Здесь возникает соблазн призвать к умеренности: «Ни хайпа, ни паники — истина посередине». Но это не синтез, а отказ от дальнейшего размышления. Середина между двумя односторонними взглядами сама остаётся односторонней.

Другой ход предлагает Жильбер Симондон. По его мнению, само противопоставление техники и культуры, человека и машины ложно. Это ошибка суждения, унаследованная от греков с их разделением эпистеме и тэхнэ. Не техника порабощает и отчуждает человека; человек своим сугубо утилитарным подходом отчуждает технику от человеческого мира — и в результате отчуждается сам.

Теодор Адорно добавляет практический вывод: если инженеры порой боятся последствий своих изобретений, лучшим ответом на этот страх было бы содействие обществу, достойному человека. В таком обществе техника не только освобождала бы людей, но и обретала собственное предназначение.

Звучит отвлечённо. Однако у синтеза есть вполне конкретная инженерная форма, возникшая задолго до компьютеров.

Пресс. Мощный станок избавил рабочего от тяжёлого труда, но создал новую опасность: рука, попавшая под пресс, будет потеряна. Решение — не запрещать прессы и не ограничиваться призывами к осторожности. Кнопки располагают так, чтобы для запуска требовались обе руки. Ограничение встроено в устройство и предотвращает сам сценарий травмы.

Автомобиль. Блокировка зажигания при обнаружении алкоголя в выдохе. Автоматическое вмешательство, когда водитель физически не успевает отреагировать.

Авиация. Автоматике доверяют операции, в которых цена человеческой ошибки особенно высока.

Общий принцип таков: двойственная природа техники осваивается с помощью самой техники и культуры её применения. Не отказом от неё и не слепым доверием.

Вторая часть этого принципа — культура — развивается медленнее, а потому заслуживает отдельного внимания. С проводным телефоном пришло правило не звонить спящему человеку и появилась возможность отключить звонок. С мессенджерами возникли статусы, позволяющие оценить доступность собеседника до звонка. Смартфон стал в любой момент вырывать нас из «здесь и сейчас» — в ответ появились гигиена уведомлений, режимы фокусировки и даже пауэрбанки с солнечной панелью, уменьшающие страх остаться вдали от розетки. Затем отношения догоняют технологии на юридическом уровне: «право на отключение» во Франции, Бельгии, Португалии и Австралии признаёт, что доступность работника круглосуточно — проблема, а не доблесть.

Честное возражение самому себе

Синтез не возникает автоматически. Это не фазовый переход, который непременно случится, когда технология достаточно созреет.

В 2023 году Microsoft распустила команду Ethics & Society, Google сократил направление ответственной инновации, а Meta свернула отдельную команду Responsible AI — как раз на пике внедрения, когда вопросы этики особенно важны. Регулирование тоже не следует заранее заданному графику: сроки применения требований европейского AI Act сдвигаются, а сам регламент становится предметом торга.

Иными словами, склон просвещения не появляется от одного течения времени. Это результат чьей-то работы, которую можно и не выполнить. Впадина разочарования заканчивается не тогда, когда прошло достаточно лет, а тогда, когда созданы механизмы работы с рисками. А может и не закончиться вовсе.

5. Техника — это школа

Здесь приведу главную цитату, ради которой, собственно, и строилась вся эта рамка. Владимир Бибихин:

Говорят, что техника губит планету. Несчастье, однако, не техника, а недостаток её и пренебрежительное отношение к ней. Техника — школа. Простейший автомобиль требует такой вдумчивости, точности и самообладания, что изменяет человека, воспитывает его. Огрубляет не техника, а недорастание до неё, её нетехничное применение.

Эта мысль переворачивает спор. Вопрос не только в том, что техника делает с человеком, но и в том, дорос ли человек до техники, которой пользуется.

Самый яркий образ такого недорастания лежит у нас в кармане. Компьютер — материальное воплощение рационализма: Декарт с его требованием ясности и отчётливости, Лейбниц с формальным языком и двоичной системой, Буль с алгеброй логики, Шеннон, показавший связь релейных схем с булевыми операциями. Столетия философской и научной работы, воплощённые в кремнии. И вот на это устройство помещают символ надкушенного плода с древа познания — и оно становится предметом почти религиозного поклонения: с очередями за очередной моделью и физиологически измеримым восторгом на презентациях. Есть и другая красивая легенда о том же логотипе — история о надкушенном яблоке Тьюринга. Рационализм, обзаведшийся собственным мучеником.

Мы носим в кармане Декарта, а обращаемся с ним как с реликвией. Это и есть нетехничное использование техники: артефакт мы взяли, а культуру обращения с ним — нет.

Что значит «дорасти» в нашей профессии? Не просто освоить очередной фреймворк. Это значит дисциплинированно изучать границы инструмента. Ещё в 2016 году я утверждал, что традиционная автоматизация упёрлась не в вычислительную мощность, а в зрелость формализации знания: там, где нет полной, точной и формальной модели предметной области, автоматизировать нечего, сколько бы FLOPS ни было доступно. Десять лет спустя LLM подтвердили этот тезис с неожиданной стороны: они расширили область задач, где модель можно получить из данных, не формализуя всё явно. Но одновременно граница стала ещё важнее, потому что теперь её не видно внутри самого ответа. Это большая отдельная тема, которой я посвящу другой текст.

Поэтому evals, red-teaming и разбор инцидентов — не бюрократия, а именно такая школа: они вынуждают инженера сформулировать, чего он не знает о собственной системе. Поэтому же в заключении диссертации я писал о программисте, который после работы идёт на курсы живописи: не просто ради хобби, а потому, что осознаёт односторонность, приобретённую в предельно рациональном труде. Форма может быть любой. Важно, что преодоление односторонности становится сознательной задачей, а не ожидается как побочный эффект карьерного роста.

6. Канат над бездной

У Ницше человек — канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, канат над бездной. Трансгуманисты читают это как техническое задание и уже находятся на новом пике завышенных ожиданий — со своей кривой, своей впадиной и будущим разочарованием. Пусть стоят: цикл переживёт и это.

Практический вывод из всей этой рамки один, и касается он не философии.

Впадина разочарования — не знак, что пора уходить. Она показывает, где находится работа. На пике настоящей работы почти нет: там есть демо и деньги на демо. На плато её тоже немного: основное уже сделано и превратилось в инфраструктуру. Содержательная инженерия — evals, определение границ применимости, отказоустойчивость, институциональные механизмы и культура использования — начинается на склоне, после того как окружающие объявили технологию пузырём.

Те, кто покидает впадину, на следующий пик приходят туристами. Те, кто остаётся и работает, выходят на плато с готовыми решениями — и кажутся провидцами, хотя всего лишь не ушли.

Хайдеггер, которого я выше критиковал за отсутствие выхода, совершенно точно заметил: «В самом злом плену у техники мы оказываемся тогда, когда видим в ней что-то нейтральное». Нейтральность не означает отсутствия философии в инструменте. Это философия, спрятанная так глубоко, что владелец инструмента больше не считает нужным её обсуждать.

Дорасти до техники — значит снова сделать её предметом разговора.

А теперь вопрос к читателям: какую технологию вы лично проводите через впадину прямо сейчас? И что именно делаете на склоне, вместо того чтобы ждать, пока он появится сам?

 

Источник

Похожие статьи

Поиск по играм, новостям и статьям…

Введите не менее двух символов

Введите не менее двух символов