Дочитали до конца — значит, уже сопротивляетесь

На днях в ленте мне попался рилс* о возвращении к устной культуре. Героиня ролика пересказывает эссе Роуз Хоровиц из The Atlantic «Конец чтения уже наступил». Её главный тезис: длинные тексты мы читаем всё реже, а потому и мыслим, и общаемся иначе. Эссе, к слову, уже успели разобрать и в западном, и в русскоязычном интернете.

Стало любопытно, что в нём такого, и я села читать сама. Рассчитывала лишь пробежаться глазами, но увлеклась и дочитала оригинал целиком. Затем изучила обсуждение на реддите, а напоследок свериться помогло мнение литературного обозревателя Дмитрия Горшенина. Итог: рилс о конце чтения подарил мне два чудесных вечера исследований. Читательскую привычку убить не удалось — шах и мат, рилсы!

Сразу предупреждаю: текст длинный, на чтение уйдёт минут пятнадцать. Так что, если вы дойдёте до финала, это будет маленький акт сопротивления. Почему сопротивления? Ну, придётся дочитать.

Разговоры о конце чтения обычно сводятся к статистике: сколько книг в год мы читаем и насколько эти цифры просели. Я тоже начинала с неё, но чем глубже погружалась, тем меньше меня занимали книги поштучно. Всё сильнее волновало другое: кто из нас способен пойти от пересказа к первоисточнику и разобраться самостоятельно — и что ждёт тех, кто на это не способен. Почему вопрос сместился именно так, станет ясно чуть позже.

Но сперва возьмём вопрос попроще. Мы действительно разучиваемся читать длинные тексты или просто узнаём новое иначе, чем раньше? Пока я разбиралась, успела и согласиться с Хоровиц, автором эссе (запомните фамилию, я буду называть её так), и поспорить с ней, и поворчать, что в наше время такой ерунды не было. В общем, всех бы привязать к батареям и заставить читать!

А ещё я задумалась, откуда во мне это желание защищать чтение. Чтобы понять, нужно знать мою маму. И нет, к батареям это не имеет отношения — как раз это самая тёплая часть текста!

Мама моет чашку

Моя мама — педагог и по образованию, и по призванию (сама она так о себе не скажет и закатит глаза, но я скажу за неё). Её всегда занимало, как дети учатся и почему одно объяснение работает, а другое нет, так что педагогический вуз она окончила совсем не ради диплома.

Благодаря ей я и сама знаю немало любопытного о детском обучении. Например, когда ребёнок осваивает новую цифру, можно показать тройку и сказать: «Это три». А можно предложить написать её пальцем на песке, произнести вслух «три» и отсчитать три кубика. Так подключаются разные органы чувств и возникают ассоциации: вот значок 3, вот слово «три», вот три настоящих предмета, которые можно потрогать. Добавьте песенку, танец или игру — и у ребёнка появится ещё больше опор для памяти.

Мама так увлеклась этой темой, что перед открытием собственного центра съездила в Москву, чтобы встретиться с Николаем Зайцевым. Этот педагог ещё в 80-е придумал кубики Зайцева, по которым дети учатся читать. На гранях написаны склады, из них ребёнок собирает слова. Кубики бывают разного размера и цвета, а наполнитель внутри у них разный: кубики со звонкими согласными звенят, с глухими — стучат, и эту разницу можно буквально услышать, потрясая их в руках.

Теперь представьте, что у такого человека появилась я. Разумеется, я стала полигоном для всех педагогических экспериментов. Всё это происходило со мной, претензий у меня нет, так что давайте условимся: педагогические решения моей мамы мы не оцениваем.

Читать меня начали учить в восемь месяцев. Ходить я, к слову, начала в девять, так что до букв пришлось буквально доползти. Из ватмана вырезали горизонтальные таблички и красной гуашью выводили на них короткие фразы.

МАМА МОЕТ ЧАШКУ

БАБУШКА ГЛАДИТ СОБАКУ

Таблички раскладывали на полу, а я ползала и выбирала, где написано про маму, а где про бабушку. Так слова запоминались целиком — как визуальные образы.

К двум годам я уже читала, причём чтение по слогам пропустила и сразу стала читать словами. Люблю шутить, что я у мамы экспериментальный ребёнок — этакий Зимний солдат, выращенный по секретной советской программе.

Когда мне исполнилось три, мама открыла в моём родном Гродно центр подготовки детей к школе. Он работает уже 24 года. Словом, мама нашла дело всей жизни, а мне от этой истории достались любовь к чтению и учёбе. Узнавать новое мне до сих пор весело и интересно. За это я ей очень благодарна.

Работая над этой статьёй, я захотела найти первоисточник одной фразы из рилса (что получилось, расскажу ниже). Открывала вкладку за вкладкой и вдруг поймала себя на том, что веду себя в точности как мама, отправившаяся в Москву спросить у Зайцева лично. Похоже, помимо умения читать, мне передалась и её привычка идти к источнику и разбираться самой.

Поэтому заголовок о конце эпохи чтения я приняла близко к сердцу. Когда говорят, что исчезает что-то дорогое, хочется сразу согласиться, что всё пропало, и бросаться на защиту. Но я решила сначала выяснить, что же на самом деле исчезает.

Что именно мы перестаём читать

Роуз Хоровиц — журналистка The Atlantic, и пишет она об этом не первый год: ещё в 2024-м у неё выходил материал о студентах элитных американских колледжей, которым трудно дочитать книгу до конца. Для эссе о конце чтения она собрала исследования, побеседовала с преподавателями и, конечно, отвела несколько страниц древним грекам. Таков закон жанра: пишешь о судьбе литературы — значит, ближе к середине неизбежно появятся Гомер, «Одиссея», Аристотель с Платоном и ещё какой-нибудь грек, давайте и его сюда. Но если серьёзно, вывод о конце эпохи Хоровиц делает сама, сопоставив исследования со своими рассуждениями. Это её интерпретация, и с ней можно спорить.

Главная мысль эссе не в том, что мы мало читаем. Формально букв мы читаем очень много: каждый день через нас проходят сообщения, рабочие чаты, комментарии к видео — просто всё это короткое и перемешанное. Речь о другом: о привычке подолгу оставаться с одним текстом, следить за ходом авторской мысли, помнить, с чего он начал, и возвращаться к тому, что не удалось понять с первого раза. В нынешнем потоке контента этот навык попросту некогда тренировать, а без практики он постепенно атрофируется — и, по мнению Хоровиц, последствия уже заметны.

Вот как я поняла её логическую цепочку.

Скажем, в некоторых американских школах, о которых пишет Хоровиц, детям вместо целых книг задают отрывки с вопросами. Затем они попадают в университет, где нужно прочесть объёмную книгу и обсудить её целиком. По словам преподавателей, студентам трудно удерживать внимание и следить за мыслью автора. Получается, даже в престижный колледж можно поступить, ни разу не прочитав книгу от начала до конца.

Цепочка Хоровиц выглядит логичной, но при ближайшем рассмотрении в ней скрыты два разных утверждения: (1) мы стали реже читать и (2) нам стало труднее понимать прочитанное. Посмотрим, что говорят о каждом из них цифры.

Может, мы просто выбираем другое?

В исследовании, опубликованном в iScience в 2025 году, проанализировали данные 236 270 участников американского опроса об использовании времени за 2003–2023 годы: люди рассказывали, чем занимались в конкретный день и сколько времени это заняло. Доля тех, кто читал для удовольствия, снизилась с 28% в 2004 году до 16% в 2023-м, причём аудиокниги тоже засчитывались как чтение. Мой внутренний сноб уже набрал воздуха, чтобы возмутиться, но я напомнила себе: дорогая, по какому лесу ты бежишь в каком веке ты живёшь? Так что списать падение на аудиокниги не выйдет. Зато у тех, кто читал, времени на чтение стало даже чуть больше.

Выходит, чтение реже встречается в повседневном досуге, а те, кто продолжает читать, уделяют ему больше времени. Это первый намёк на разрыв, к которому мы ещё вернёмся.

Но почему остальные читают меньше? Человек мог весь день писать спеки в конфлюенсе, а вечером включить сериал. Мог уложить детей и заснуть рядом с ними или весь вечер скроллить тикток. Примеры я придумала, но во всех этих случаях люди не читали по разным причинам. Исследование показывает, на что люди тратят свободное время, но не говорит, стало ли им труднее читать.

А что у нас? По России я искала похожие данные за двадцать лет, но нашла только опросы о привычках. В обзоре ВЦИОМ «Книга в эпоху цифры» за 2025 год в любви к чтению признались 66% опрошенных против 61% в 2017-м, а 29% сказали, что читают книги ежедневно или почти ежедневно. Звучит обнадёживающе. Но в американском опросе люди описывали конкретный день, а ВЦИОМ спрашивал о привычках, поэтому сопоставить эти цифры нельзя. К тому же любить чтение и находить на него силы — не одно и то же. Коллеги из ЛитРеса и других книжных сервисов, если вы это читаете, вот вам идея для исследования!

Мы разучиваемся читать?

В США действует национальная программа оценки знаний школьников NAEP (авторы инфокурсов, берите название на вооружение). В заданиях по чтению ученики знакомятся с художественными и информационными текстами, отвечают на вопросы, объясняют смысл написанного и оценивают аргументы автора. Например, в одном из заданий выпускникам предложили прочитать эссе и выделить основную мысль автора.

Согласно результатам за 2024 год, средний балл американских двенадцатиклассников (то есть школьников 17–18 лет) оказался на три пункта ниже, чем в 2019-м, и на десять ниже, чем в 1992-м. Ниже базового уровня оказались 32% учеников против 20% в 1992 году.

Базовый уровень — это умение понять значение незнакомого слова по соседним предложениям, найти детали, подтверждающие ответ, объяснить мотив поступка персонажа или сделать вывод из прочитанного. В 1992 году до него не дотягивал каждый пятый выпускник, а в 2024-м — уже каждый третий.

Получается, можно прочитать каждое предложение и всё равно упустить, почему автор пришёл к такому выводу и чем его подкрепил. На уроке литературы это грозит максимум тройкой, а во взрослой жизни это базовый и необходимый навык. Вы берёте кредит, а на десятой странице договора сказано, насколько вырастет ставка после первого года. К лекарству прилагается инструкция, и важная оговорка спрятана в третьем абзаце. Вы согласуете ТЗ, где одно слово сдвигает сроки на месяц. Везде мало прочитать буквы — нужно понять, что из них следует, иначе легко подписаться под тем, чего не понял.

---

Что мы выяснили к середине статьи

• Для удовольствия читать стали реже. В обычный день книгу открывали 28% американцев в 2004-м и 16% в 2023-м.

• Понимать прочитанное стало труднее. Сделать простой вывод из текста сегодня не может каждый третий выпускник американской школы, а тридцать лет назад не мог каждый пятый.

• Так что на вопрос из начала статьи — отвыкаем ли мы читать или просто выбираем другой досуг — ответ такой: и то, и другое.

Любопытно и другое: у кого именно это умение слабеет, а у кого сохраняется.

Чтение превращается в навык не для всех

Схожие навыки у взрослых изучает международная программа PIAAC. На простом уровне достаточно найти прямо сформулированный ответ в коротком тексте. На сложном нужно разобраться в нескольких страницах, сопоставить разные источники и оценить, какой из них надёжнее.

В отчёте ОЭСР за 2024 год результаты сравнили с предыдущим циклом, проходившим примерно десятилетие назад. В большинстве стран, участвовавших в обоих раундах, средние показатели остались прежними или снизились. В Финляндии и Дании они выросли.

А теперь самое важное. Во многих странах сильнее всего просели результаты в группе с самыми низкими баллами, тогда как в группе с высокими они сохранились или выросли. С досугом мы видели похожую картину: читающих стало меньше, зато те, кто читает, читают больше.

У исследователей чтения для этого явления есть даже название — эффект Матфея, по строке из Евангелия: «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».

Работает он примерно как сложные проценты. Кто много читает, тот набивает руку, ему становится легче, и он читает ещё больше. А кому читать мало, тому каждый новый текст даётся тяжелее, и желание читать падает ещё сильнее. Так разрыв между ними с каждым годом растёт. Богатые богатеют, начитанные начитываются.

Выходит, чтение не заканчивается — оно становится навыком, которым владеют не все.

Теперь представьте человека, оказавшегося на невыгодной стороне этого разрыва. Прочитать или прослушать объяснение он способен, а вот понять, действительно ли из написанного следует вывод, ему уже тяжело. Кто тогда сильнее влияет на его решение — он сам или тот, кто всё ему объяснил?

Чтобы оценить, насколько это важно, посмотрим, что происходит с мыслью при пересказе: что в ней остаётся, а что теряется.

Вернёмся к героине рилса

В ролике, с которого всё началось, мне запала в память идея, что даже наши переписки устроены как устная речь. Мы быстро отвечаем, обмениваемся знакомыми фразами или реагируем на чужую реакцию — вроде бы пишем, а по сути разговариваем. Для этого существует термин вторичная устность, и это отдельная большая тема, в которую легко утонуть (если захотите, на SE7ENе есть отдельная статья об этих идеях). Но вспоминаю я о нём по другой причине. В рилсе термин приписывают Маршаллу Маклюэну, и именно для этой фразы я искала первоисточник. Выяснилось иное: термин ввёл Уолтер Онг в книге Orality and Literacy 1982 года. Мелочь, конечно, но она хорошо показывает, почему даже после отличного пересказа стоит заглянуть в источник.

Второй пример — в самом конце рилса. Там утверждается, что глубокое уединённое чтение уходит в прошлое, хотя последние пятьсот лет оно было нормой. Звучит красиво, но нормой для кого? Долгое время читать умели далеко не все, да и книги были доступны не каждому, так что вряд ли большинство людей пятьсот лет подряд проводило вечера за книгой. Чтобы это проверить, придётся выяснять, кто и когда умел читать и у кого были школы и библиотеки. Одна эффектная фраза — а за ней целое исследование.

Я, разумеется, не жду от трёхминутного рилса такой глубокой проработки. Свою задачу он выполнил: мне захотелось разобраться в теме. А дальше у каждого зрителя развилка. Можно запомнить пару фраз о конце эпохи чтения и блеснуть ими перед друзьями в баре, а если ввернуть ещё пару громких фамилий — вы великолепны, и друзья понесут это дальше. А можно открыть длинный текст и обнаружить, что в нём гораздо больше сомнений, исключений и оговорок.

Помните разрыв между читающими и всеми остальными? Вот он в действии. Рилс у всех один и тот же, но одни идут от него дальше, а для тех, кому длинный текст даётся с трудом, он становится и входом в тему, и выходом из неё. Здесь и прячется главная проблема. Как вход короткое видео работает прекрасно, но когда оно служит ещё и выходом, всё, что в нём упрощено или перепутано, просто превращается в знание. К этой разнице между входом и выходом я вернусь в конце, а пока посмотрим, что именно теряется при пересказе.

Что теряется при пересказе

Эта тема интересна мне по двум причинам. Во-первых, я веду телеграм-канал и, ясное дело, постоянно что-то в нём пересказываю. Во-вторых, я обожаю любопытные факты и вечно делюсь ими с друзьями. Такой уж я человек: узнаю что-нибудь интересное и немедленно бегу рассказывать, спрашивали меня или нет.

Я и сама немного девушка из рилса: каждый раз, пересказывая исследование, решаю, какими словами о нём говорить. Допустим, в эксперименте не обнаружили разницы между двумя форматами. Можно так и написать, а можно сократить до «учёные выяснили, что разницы нет» — быстрее и увереннее. Только тогда потеряются размер выборки, методология и небольшая, но важная разница между «эффекта не нашли» и «доказали, что эффекта нет».

То есть мысль не просто стала короче — она звучит увереннее, чем в исследовании, и кажется применимой шире, чем на самом деле. А тот, кто не пойдёт в источник, так об этом и не узнает.

Знаю, это похоже на первую лекцию на журфаке (где я, к слову, не училась, но догадываюсь). Можно было бы на этом закончить: проверяйте источники, дети. Только давайте честно: проверять всё и всегда никто не будет. Если бы было иначе, мы жили бы в совсем другом мире. Да и у меня самой далеко не на каждый пост находится два вечера на исследование.

Интереснее другое. Если сложить всё сказанное выше, картина получается такая: удерживать длинную мысль и делать из текста выводы становится сложнее всё большему числу людей, и мы всё чаще передаём эту работу на аутсорс — коротким видео, телеграм-каналам и нейросетям, которым скармливаем длинные статьи с просьбой «коротко, по пунктам».

Выходит замкнутый круг. Чем труднее человеку разобраться в тексте самому, тем чаще он полагается на пересказ и тем реже замечает в нём ошибки. Заставить всех проверять источники невозможно, поэтому планку приходится держать тем, кто пересказывает: авторам каналов, коллегам, пишущим документацию, и нам с вами на SE7ENе. Для читателя, который дальше нашего текста не пойдёт, всё, что мы вырезали ради краткости, просто перестаёт существовать. А самому читателю стоит хотя бы помнить, что любой пересказ — это чужой выбор главного, и неважно, кто его сделал: человек или нейросеть.

Кстати, эта статья — тоже пересказ. Если тема вам откликнулась, загляните к Хоровиц в оригинал и проверьте, верно ли я её поняла. Например, большой фрагмент о политике я сюда не включила в соответствии с правилами площадки, а без него часть её тревоги понять сложнее. Вот вам ещё один пример того, что теряется при пересказе.

Чтение как акт сопротивления

Ты это то как ты с

 

Источник