Что почитать на выходных: «Отмененный проект» Майкла Льюиса

В сегодняшнем обзоре — произведение о двух исследователях человеческой психики, которые в корне изменили наши взгляды на механизм принятия решений. Однако ключевая тема книги кроется не столько в их научных прорывах, сколько в феномене дружбы, скрытом соперничестве и бремени признания, способном подорвать даже самый блистательный союз. Кроме того, это повествование о сомнениях и даже немного об удобных карманах. Но расскажем обо всем последовательно.

Даниэль Канеман и Амос Тверски — ученые, чьи концепции об истоках человеческих ошибок и когнитивных искажений шагнули со страниц узкоспециализированных журналов в глобальную экономику, здравоохранение, спортивную индустрию и политику. За полтора десятилетия этот блестящий дуэт, часто именуемый «Ленноном и Маккартни от психологии», произвел настоящую революцию в понимании человеческого разума. Спустя годы один из них удостоился Нобелевской премии.

Автором книги выступил известный писатель и финансовый обозреватель Майкл Льюис. В числе его признанных бестселлеров — «Покер лжецов», «Moneyball: Человек, который изменил все» и «Игра на понижение». Лейтмотив всех его трудов неизменен: это хроники людей, сумевших разглядеть скрытые закономерности там, где остальные оставались слепы — будь то Уолл-стрит, бейсбольная лига или сфера ипотечного кредитования.

Изначально Льюис вовсе не планировал погружаться в академическую психологию. Однако с плодами открытий этих двух мыслителей он сталкивался повсеместно: исследуя финансовые рынки, мир спорта или природу человеческих заблуждений. Стремление узнать, кто стоял у истоков этих прозрений, переросло в книгу. В предисловии автор задается фундаментальными вопросами: «Как формируется наш выбор в условиях неопределенности — будь то инвестиционные риски, кадровые решения или нечто иное? Какую роль играют сухие факты: спортивная статистика, финансовые отчеты, медицинские показатели или тесты производительности? Почему мышление человека, даже высококлассного профессионала, дает систематические сбои, которыми успешно пользуются прагматики, опирающиеся исключительно на строгие данные? Каким образом двое израильских исследователей смогли предвосхитить столь широкий круг проблем, будто заранее знали, что десятилетия спустя появится книга об американском бейсболе? Что побудило их препарировать логику человеческого разума при оценке перспектив спортсмена, рентабельности инвестиций или выбора политического лидера? И как исследователь человеческой психики смог получить Нобелевскую премию по экономике? В поисках ответов на эти вопросы передо мной раскрылась совершенно иная история. Ею я и делюсь с вами».

Даниэль Канеман и Амос Тверски представляли собой абсолютные противоположности во всем.

Канемана постоянно терзали сомнения, распространявшиеся даже на его собственную память. Льюис отмечает: «Он мог целый семестр вести лекции абсолютно по памяти, не заглядывая в конспекты. Студенты были уверены, что профессор помнит тексты учебников до единого слова. Но стоило завести разговор о событиях прошлого, как он признавался, что совершенно не полагается на собственную память — и другим не рекомендует». Один из его учеников делился: «Скептицизм и рефлексия были его второй натурой, и именно это служило неиссякаемым стимулом двигаться дальше в исследованиях».

Тверски являл собой разительный контраст. Вернувшись на родину после пятилетней стажировки в США, он предстал в статусе адъюнкт-профессора с личным кабинетом, безупречно строгим порядком на рабочем столе и в элегантном светло-голубом костюме. Близкое окружение было обескуражено: «В нашей среде так не ходят, — поражался философ Авишай Маргалит. — Галстук воспринимался как буржуазный атрибут. Когда я впервые застал собственного отца при полном параде в костюме и галстуке, ощущение было столь же диким, как если бы я застал его в сомнительной компании». Однако Амос сохранял внутреннюю независимость. Он неизменно становился душой любой компании, излучая харизму и интеллектуальную свободу. А фасон костюма он определил исключительно по вместительности и числу карманов — элементу гардероба, ценность которого, по его мнению, человечество явно недооценивает. При этом Тверски, не обладая даже намеком на музыкальный слух, обожал с упоением распевать традиционные еврейские песни.

Знакомство Канемана и Тверски произошло весной 1969 года в стенах Еврейского университета в Иерусалиме. До этого момента их научные орбиты не пересекались: Даниэль исследовал механизмы внимания и динамику зрачковых реакций, а Амос разрабатывал формальные математические модели когнитивных процессов. Дэнни позвал Амоса выступить на своем семинаре. Доклад Тверски был посвящен экспериментам Мичиганского университета: испытуемым предлагалось извлекать жетоны из портфеля и оценивать вероятность преобладания определенного цвета. В те годы в академической среде господствовала гипотеза о «консервативном байесовском» мышлении — предполагалось, что люди хотя и допускают неточности, в целом мыслят рационально и в верном ключе.

Слушая доклад, Дэнни ощущал концептуальную нестыковку. Завершив дискуссию, он подошел к докладчику и заявил без обиняков: «Твое выступление великолепно, но я не согласен ни с единым утверждением. Суждения невозможно изолировать от процессов восприятия — наше мышление функционирует совершенно иначе».

Тверски, славившийся непоколебимостью в научных баталиях и редко менявший убеждения, был обескуражен замечаниями коллеги настолько, что впервые подверг ревизии концепции, на которые опирался годами. «Он прибежал ко мне крайне взбудораженный, — вспоминал их общий знакомый Авишай Маргалит, — и с порога заявил, что произошедшее превосходит всякое воображение».

Так стартовала их совместная работа, быстро переросшая в неразрывную интеллектуальную связь. Практически все часы бодрствования они проводили в компании друг друга. Дэнни просыпался на рассвете, Амос был выраженным полуночником. Затворившись в кабинете, они вели непрекращающийся диалог — из-за дверей доносились то яростные споры, то раскаты хохота. «Я отчетливо помню, как раскачивался на задних ножках стула, захлебываясь от смеха так, что рисковал свалиться на пол», — делился воспоминаниями Дэнни. В присутствии Амоса вечно рефлексирующий Канеман впервые обрел легкость и раскованность, а сам Тверски в диалогах с Дэнни начисто лишался привычной саркастичности и резкости.

Их интеллектуальный союз требовал полной самоотдачи, вытесняя все остальное. «Столь тесное взаимодействие создавало колоссальное напряжение в семейной жизни», — констатировал Дэнни. Высокую цену платила и семья Тверски. Его супруга Барбара, уроженка американского Среднего Запада, перебравшись в Израиль, столкнулась с условиями, которые характеризовала как «материально скромные, но невероятно богатые чувством сплоченности и стойкости». В письмах родным в Мичиган она удивлялась: «Нигде прежде я не встречала общества, столь одержимого стремлением знакомить государственных служащих с новейшими достижениями академической науки». В период Шестидневной войны, когда Амоса мобилизовали, Барбара осталась с детьми в государстве, над которым нависла экзистенциальная угроза. Позже, в ходе войны Судного дня, она посвятила себя методам преодоления кризисных состояний, помогая гражданам справляться с психологической травмой и тревогой в условиях реальных боевых действий.

Их симбиоз неизбежно искажал контакты с окружающим миром. Гарвардский специалист по психотерапии Майлз Шор, исследовавший динамику выдающихся творческих и научных тандемов, подчеркивал: «Они испытывали взаимное восхищение, граничащее с одержимостью, чего нельзя было сказать об их отношении к третьим лицам — академических редакторов, например, они терпеть не могли». Подобно многим легендарным союзам, их соавторство напоминало закрытый клуб для избранных, куда посторонним вход был категорически воспрещен.

В процессе генерации идей границы авторства окончательно стерлись. «Когда спрашивают, кому принадлежит конкретная мысль, — признавался Канеман, — мы искренне не можем ответить, и в этом неведении заключается особое счастье». Они осознавали взаимозависимость: «Бывают исследователи-одиночки гениального масштаба. Я им не являюсь, как не является им и Тверски. Но наш сплав порождает нечто феноменальное». Тем не менее камень преткновения крылся в вопросе общественного признания. Дэнни тяготила роль ведомого, остающегося в тени более яркого коллеги, что не отражало действительного паритета. Подобная асимметрия порождала душевную боль и чувство ревности к успеху соавтора. Амос же полагал, что научное сообщество само расставляет акценты и распределяет лавры, а подобные творческие партнерства обречены на внутреннюю турбулентность.

Когда Американская психологическая ассоциация присудила престижную награду им обоим, Канеман признался: «Меня не покидал мучительный страх, что премию вручат ему одному — такой исход стал бы для меня ударом». Это признание на время ослабило накал. Однако годы спустя, повторно прослушав архивную аудиозапись их беседы с Шором, Дэнни с горечью констатировал: «Совершенно ясно, что наша история подошла к финалу». К тому времени их разделяли границы государств, и эпоха выдающегося союза окончательно ушла в прошлое.

Научные концепции Канемана и Тверски представлены у Льюиса лишь фрагментарно: примеры с жетонами, медицинские диагнозы, просчеты экспертов и алгоритмы, превосходящие человеческую интуицию. Все это служит скорее фоном. Тем, кто ищет фундаментальную теорию, стоит обратиться к бестселлеру самого Канемана «Думай медленно… решай быстро», где материал систематизирован до мелочей. Книга Льюиса «Отмененный проект» — об ином. Это глубоко человеческая сага о двух непохожих личностях, сумевших вопреки всему объединить свои интеллекты и доказать, что подлинная гениальность порой рождается только в синергии — и неизбежно гибнет, когда ее пытаются разделить.

В 1996 году жизненный путь Амоса Тверски оборвало онкологическое заболевание. В 2002 году Даниэль Канеман стал лауреатом Нобелевской премии в одиночку. До конца дней он неустанно повторял: эта награда по праву принадлежала им обоим.

Возможно, это произведение нельзя назвать вершиной библиографии Льюиса с точки зрения строгой науки о когнитивных искажениях. Но как проникновенная драма о дружбе, гранях таланта, муках сомнений и цене великого соавторства — это одна из самых искренних и глубоких его работ.

Источник