А что, если у Мэри есть брат?

В 1982 году австралийский мыслитель Фрэнк Джексон сформулировал мысленный эксперимент, столь парадоксальный, что споры между адептами физикализма, дуализма и исследователями сознания не утихают по сей день.

Мэри — исследовательница, всю жизнь безвылазно проведшая в монохромной комнате. Не встречая в жизни никаких оттенков, кроме чёрного и белого, она тем не менее обладает исчерпывающими теоретическими знаниями о цвете: ей досконально известны физика света, спектральные длины волн, анатомия сетчатки и принципы нейронной активности — словом, вся эмпирическая база, доступная из научных трактатов.

Однажды Мэри покидает своё убежище и впервые сталкивается с настоящим красным цветом.

Именно в этот момент рождается ключевой вопрос, прославивший данный парадокс: приобрела ли Мэри принципиально новое знание?

Однако комната Мэри по-прежнему ставит науку в тупик, поскольку любое из решений оказывается половинчатым. Если утверждать, что никакого нового знания не возникло, значит, исчерпывающего физического описания Вселенной вполне достаточно. Но тогда остаётся загадкой её первое эмоциональное потрясение от созерцания алого тона.

Если же признать обратное — что знание получено, — то материалистического описания реальности явно недостаточно. Но тогда закономерно возникает вопрос: что же именно она узнала такого, чего не содержала полная физическая карта мира?

Спустя четыре десятка лет этот мысленный эксперимент остаётся неразрешимой головоломкой: любое умозаключение немедленно порождает новую цепь вопросов.

А что, если у Мэри есть сестра?

В 2021 году философ Майк Холли предложил развить концепцию, задавшись вопросом: «А что, если у Мэри есть сестра?» Он ввёл в уравнение Марианну — одарённую скрипачку, заточённую в соседней монохромной комнате. В противовес Мэри, та лишена научных представлений о цвете, зато обладает богатейшим багажом музыкальных переживаний.

Это любопытная вариация, однако она не устраняет исходный парадокс. Ни Мэри, ни Марианна никогда не видали красного цвета, и дилемма по-прежнему не даёт однозначного ответа на то, что испытывает человек при первичном знакомстве с новым чувственным спектром.

А что, если у Мэри есть брат?

Пойдём дальше и представим, что у сестёр обнаруживается брат по имени Питер. Питер провёл всю жизнь в глухой провинции, занимаясь производством бетона. Его никогда не учили классифицировать или называть цвета, поскольку в его будничной рутине нет нужды ни в каких иных колерах, кроме серого. Питер обожает клубнику, любит любоваться закатами и без памяти влюблен в пухлые губы соседки Кэтти, даже не догадываясь, что она подкрашивает их алой помадой.

Когда это трио родственников наконец объединяется, мы получаем возможность проследить все траектории перехода между чистым знанием и чувственным опытом без привлечения лишних допущений. Исходные позиции до встречи выглядят следующим образом:

Теперь проанализируем два сценария: первый — когда родственники встречаются до освобождения девушек из комнат, и второй — после.

Сценарий первый. Встреча до выхода из комнаты

Мэри делится теорией о частотах электромагнитных волн, структуре сетчатки и церебральных процессах. Питер рассказывает о вкусе клубники, закатных пейзажах и губах Кэтти. В итоге и Питер, и Марианна обогащаются новыми когнитивными сведениями о красном цвете.

Но тут обнаруживается интересная деталь. Питер физически не способен передать сёстрам свой феноменальный опыт. Он может живо описать закат или гастрономические ощущения, но не способен ретранслировать сами эмоции. Сёстры обретают новый пласт абстрактных знаний — о том, как другой человек воспринимает красный цвет, — однако личного перцептивного опыта у них по-прежнему нет.

Схема их состояний после столь ранней встречи принимает следующий вид.

Сценарий второй. Встреча после выхода из комнаты

Как и в предыдущем варианте, благодаря беседе с Мэри Питер и Марианна постигают теоретическую сторону цвета.

Однако с чувственным восприятием происходит нечто совершенно иное. Мэри и Марианна впервые воочию видят красный цвет. Их первичное зрительное ощущение не ассоциируется ни с клубничным вкусом, ни с губной помадой Кэтти, ни с деревенскими закатами Питера.

Каждая из них формирует собственную уникальную палитру переживаний. Мэри, к примеру, может мысленно пожалеть, что пчёлы неспособны различать красный тон, а Марианна — мысленно услышать Пятую симфонию Бетховена.

В результате при одинаковом когнитивном багаже мы получаем три совершенно разных чувственных опыта. В первом сценарии переживания Питера недоступны сёстрам напрямую и поддаются лишь описанию. Во втором — Мэри и Марианна генерируют собственные квалиа (субъективные ощущения), которые расходятся как между собой, так и с опытом Питера.

Но на этом вариативность не заканчивается. Допустим, Питер страдает дальтонизмом и скептически заявляет девушкам, что никакого «красного цвета», о котором толкует Мэри, в природе не существует.

Или же Мэри оказывается дальтоничкой и, заметив, что закат кажется ей абсолютно серым (или неотличимым от травы), переживает глубокое разочарование в своих изысканиях, возвращаясь в лабораторию для проверки данных.

Марианна же может настолько погрузиться в собственный внутренний аудиомир, что пропустит мимо ушей все научные откровения Мэри. В этом случае когнитивная база у неё не сформируется, и при выходе на свет она даже не осознает увиденное, оказавшись в точно такой же позиции, какую занимал Питер до знакомства с теорой.

Образы Питера и Марианны трансформируют классическую дилемму «Комнаты Мэри», наглядно демонстрируя, что различные субъекты по-разному усваивают информацию и конструируют чувственный опыт

Подобный подход радикально меняет постановку вопроса. Парадокс перестаёт сводиться к извечному диссонансу: «Узнает ли Мэри что-то новое и материально ли знание?» Вместо единой неразрешимой загадки мы получаем спектр конкретных, проверяемых гипотез, каждая из которых допускает чёткое решение.

Если мы мысленно уберем второстепенных персонажей и вернемся к одиночной Мэри, картина покажется обманчиво простой.

• Получит ли Мэри новые сведения? Безусловно.

• Почему это новые знания? Потому что активировались доселе дремавшие зрительные сенсорные каналы, бездействовавшие в изоляции.

• Функционировали ли колбочки её сетчатки внутри комнаты? Нет.

• Начали ли они работать при попадании световых волн нужной длины на сетчатку? Да.

• Поступил ли в головной мозг массив сенсорных данных, отсутствовавших в изоляции? Безусловно.

Этот перечень вопросов можно продолжать, но суть очевидна: прирост знаний обусловлен активацией материального сенсорного канала, ранее не участвовавшего в обработке информации о красном спектре.

На этом этапе кажется, что головоломка исчерпана, однако тут происходит неожиданный поворот.

Невозможно перепрошить программу с флешки на столовую ложку.

Даже если когнитивные структуры формируются через физические каналы передачи, это вовсе не значит, что сами знания ведут себя как обычная материя.

Мэри охотно делится сведениями с Питером и Марианной, но сама при этом ничего не теряет.

Питер может не усвоить объяснений, либо, поняв их на время, благополучно забыть.

Марианна способна услышать те же слова, но сформировать совершенно иной объём выводов.

Наконец, все трое могут любоваться одним и тем же закатом, обладая тождественным теоретическим багажом, но переживать увиденное абсолютно по-разному.

Отсюда напрашивается интригующий вывод. Передаётся не субстанция знания как некая независимая материя, а лишь потенциал реципиента сгенерировать собственное знание. Трансформируется не объём материи, а внутреннее состояние самого носителя.

Именно в этой точке фокус дискуссии смещается окончательно. Мы прекращаем спорить о материальности информации и задаёмся иным вопросом: какими структурными свойствами должен обладать субъект, чтобы знание в принципе могло в нём проявиться?

Нельзя перепрошить программу с флешки на столовую ложку

На этом этапе мой мысленный эксперимент завершается.

Дальнейшее поле для размышлений лежит в иной плоскости: если знание напрямую зависит от свойств воспринимающей системы, не следует ли нам по-новому взглянуть на само понятие информации и сознания? Возможно, истина кроется не в данных как таковых, а в архитектуре субъекта, способного их вместить.

В рамках предлагаемой модели я рассматриваю сознание как базовое свойство любой живой материи — как способность фиксировать собственные состояния, детектировать, перерабатывать и аккумулировать сведения об окружающей среде, а затем посредством обратной связи адаптировать своё поведение к меняющимся внешним условиям.

Именно в этом ключевое отличие живой субстанции от неживой: последняя тоже реагирует на внешние факторы, но лишена механизма долговременного сохранения, рефлексии и целенаправленной передачи опыта ради коррекции будущих реакций.

Следовательно, знание — это не универсальное свойство всей живой природы, а лишь частный случай трансляции информации через абстрактные символы, свойственный человеку и обусловленный уровнем его когнитивного развития. Будь Питеру трёхлетним малышом, он точно так же обожал бы клубнику, восхищался закатами и переживал яркие эмоции, однако вряд ли осилил бы научные лекции Мэри. Это доказывает, что чувственный опыт первичен по отношению к знанию, тогда как знание требует развитого носителя, способного оперировать символическими абстракциями.

Именно поэтому я развожу эти две категории. Знание — лишь один из инструментов передачи информации, а чувственный опыт — совершенно иной порядок реальности. Механизмы их зарождения, синергии и эволюционной трансформации я подробно разберу в следующих публикациях.

 

Источник