Восстание игроков: игра как миф

Игра как миф

Дабы выявить мифическую природу рассматриваемых впоследствии социальных явлений, или если угодно самих социальных мифов об играх, прежде всего требуется выявить онтологическое основание самой сферы, превращенной в миф. Таким образом требование необходимое для эффективной работы включает в себя некоторые онтологические основания, чему будет посвящена критика тех взглядов, что при онтологической истине явят себя в личине мифа.

Может существовать (и существует) в некоторой части научной общественности достаточно предпосылок для того, чтобы не только рассуждать о мифической природе игр, но и вообще расценивать существование Игры как Миф; то есть не существует Игры как категории обладающей самостоятельной онтологией, существует лишь «игра как»: «игра как форма коммуникативного взаимодействия», «игра как процесс соблюдения комбинаций условий», «игра как сходства игрового поведения человека и животного» и т.д, где в таком случае игра есть символ по отношению к объекту, не являясь при этом самой собой, то есть Игрой; известно, что миф определяет мифическая отрешенность, что есть отрешенность фактов по их идее от их обычного идейного состава и назначения[1], а то что принято под «Игрой» в таком случае – лишь поэтическое содержание в своей наитивной форме. Именно эта наличная для некоторой научной общественности глупость обязует привести онтологическую природу Игры, дабы с должной уверенностью расценивать «игры как» как миф, нивелирующий всю строгость соответствующих «исследований».

И так и прежде всего, мифом может являться (и является) всё что угодно, что по факту отклоняется от своего онтологического смысла, и в этом и есть непосредственная мифическая экзистенция, что «объединяет вещи в каком-то новом плане, лишая их присущей им естественной раздельности … Ясно, что лучше говорить не о мифической отрешенности, но о том, что все на свете вообще, все существующее, начиная от мельчайшей и ничтожнейшей вещи и кончая миром в целом, есть та или иная степень или качество мифической отрешенности… Миф, видели мы, есть живое, выразительное и символически-выразительное, интеллигентно-выразительное бытие. Вещь, ставшая символом и интеллигенцией, есть уже миф»[2].

То есть для того чтобы Игру превратить в Миф, требуется отойти от её герметической онтологии и наделить отдельным для неё смыслом. Очевидно, что для самой Игровой онтологии результаты исследований проявления её бытия в Мифе ничего для самого бытия не даст, разве что позволит исходить от обратного, и тогда мы получим, что «игра как» одновременно и относится, и не относится к Игре, явив тем самым категорию «может». Тот факт, что Игра что-то может – сомнению не подвергается, однако само это потенциальное целеполагание и есть корень той отрешенности от герметической онтологии: Игра ни к чему не применима как к Игре, так как Игра по-Юнгеровски бесцельна, и для исследователя не будет абсолютно никакого толка составлять справочник об играх[3], как и о мифах.

Последнее известно постольку, поскольку за самой Игрой не кроется вопросов её человеческой природы, что, например, нельзя сказать о членораздельной речи. Не секретом является игривая природа некоторой части животных, как и не остаётся поэтому секретом посредственность вопросов о функциях как каждой игры по отдельности (так как энциклопедичность знания игр ничего не даёт кроме выявления морфем), так и функции игр вообще. Функция, как и цель не стоит в вопросах экзистенции Игры, так как осознание существования функции принадлежит человеческой природе. Никто не собирается здесь отрицать, что существуют игры, обладающие в своей эзотерической природе методологией к реализации задуманных функций, но это конечно при том условии, что эти функции реально задуманы, а не являются их следствием. «Исследования игры часто оказываются далеки от своего предмета, когда они стремятся приписать игре какие-то мотивы или связать ее с какими-то целями»[4].

Таким образом чтобы наделить Игру мифической формой достаточно лишь предать Игре цель как смысл, лежащий не только за пределами самой Игры, но и вообще наделив Игру смыслом достижения цели, даже когда формы игр переходят в категорию обладания человеком. Такое онтологическое понимание Игры не пустое предположение, ведь при соблюдении условия наделения Игры целью, Она обретёт вполне конкретные черты Работы и прекратит быть Игрой, что несомненно оголит её «дочеловеческую» природу экзистенции. Поэтому не лишним тут будет отметить, что в отличии от относительно-примитивных форм игровой морфологии животных, характер человеческих игр столь выразителен, что с лёгкостью может сподвигнуть исследователя на ложные выводы об основных онтологических свойствах Игр.

Для всего вышесказанного пришлось нарушить завет[5] о не-рассуждении о Природе Игр, но без этого онтологическое основание Игры как бесцельной экзистенциальности невозможно, но я думаю и сам Юнгер понимал, что высказав о свойстве игровой бесцельности он вскрыл её онтологию. С этим основанием мы отбрасываем для игрока целеполагание как стимул, ведь не только сама Игра не обладает целью, но и для того чтобы субъекту превратиться в игрока достаточно лишь начать бесцельно экзистенциировать (а для этого не обязательно обладать тем «разумом», что участвует в исследованиях бихевиористического, или символически-интеракционистического толка), что указывает нам на Игру как самодостаточную Саму для Себя и Саму по Себе, что прямо указывает на её субстанциональность. Сама же субстанция как свойство может выступать как точка отсчета, не заходящая за пределы самости, поэтому если ставить знак = между игрой и бесцельным экзистенциированием можно утверждать, что все что бесцельно существует само по себе выступает в качестве игрока, а само это существование есть Игра, соответственно. Поэтому в качестве стартового пункта остановимся на том, чем обладаем сейчас: Игра есть предельная (что очевидно) бесцельная экзистенция, обладающая предельной бесцельной экзистенциальностью, т.е. Она (по-Гегелевски) субстанциональна, если не (по-Аристотелевски) Природна[6]. Сохраняя такое онтологическое основание возможно следует внести правку в Юнгеровское высказывание об Игре как всяком движении, добавив к нему понятие «бесцельности», а оригинальное высказывание отнести к понятию «выраженной игры».

Игра выражена сама по себе за счёт собственной субстанциональности, и поэтому игроками становятся те, кто входит в область Её выражения самой для себя. В данном суждении мы не наделяем Игру мифом говоря о том, что «жизнь это игра», или что «ветер — это часть природной игры», так как в самой природе суждения[7] предикат выражает субстанцию по отношению к субъекту, который при этом, очевидно, не наделяется инобытийным смыслом. Не будут являться также мифами и суждения, что Игра выражается через игры, или любая отдельно-взятая игра есть плод Выражения Игры. Именно за счет Выражения игроки Игры могут выступать творцами и участниками собственных игр, и само это Выражение до сих пор лежит за пределами тех стихийных[8] элементов природы Бесцельного Бытия, что согласно Юнгеру выступают в формах счастливого случая («выпадает без всякой цели»), искусности («не имеющая цели легкость») и подражания («не имеющее цели отображение»). Так как Игра есть Сама по Себе выражение т. к. Она субстанция, что тогда отличает Выражение Игры от Игры как Выражении Самой Себя – вопрос на первый взгляд не из лёгких. Ключ к нахождению отличия скрывается в том, что Игра как субстанция единична, а Выражение Игры переходит во множество форм. То есть мы имеем абсолютную самодостаточную единицу и её бесконечное множество инвокаций как игр.

Так как Игра обладает пределом, не будет ложным утверждать это и по отношению к игре и играм, и в том и заключается главное свойство игры в отличии от Игры, что игры множественны и при этом отличимы друг от друга, в связи с чем возможно определить их множественность. Только за счёт потенции определения можно устанавливать разность игр. Не будет ложным утверждать, что игра с неизменными объектами участия может приводить к разным исходам, по сему «игры» могут определяться количеством проведённых партий. Также не будет ложным утверждать, что «игры» могут определяться и самими разновидностями игр. Очевидно, что и первый и второй случай относятся к категории «игры», только смысл, что разделяет эти самые игры различен, и заключается в категориях формы и исхода. По сему сама «игра» из «игр» есть сфера, в чьём центре расположено её онтологическое основание.

И так, Игра Выражается в играх посредством отличимых между собой сфер, если конечно задаться целью такие отличия находить. Тот же кто задался такой целью знает, что отличия находятся в сравнении, и по сему ключом различия сфер является отношение Игры к объекту, а также само отношение объекта к Игре, то есть отличие Выражения кроется в отношении Предиката к субъекту, как в вышеупомянутом случае «жизнь – это игра». Как различие истинных суждений не нивелируют истину, так и разные сферы игр Игру не нивелируют.  Так мы и получаем сферы «игры жизни», «игры природы», «Божественные игры» и прочие их примеры как абсолютные категории, которые обычно берутся за точки отсчёта в Искусстве Выражения Бесцельного Экзистенциирования, что по ошибке нередко принимаются за общие онтологические свойства Игры. И именно к этому Искусству Выражения относятся ранее приведённые стихийные элементы.

Как стало ясно, бесцельная экзистенциальность есть объективная категория, и цель есть граница этой объективной категории: она (бесцельная экзистенциальость) не может обладать целью, так как это в корне изменит её бесцельную экзистенцию. Но для природы целеполагание если не бессмысленно вообще, то как минимум необязательно для Выражении Себя, и свои производные выражения Смыслом. Сам же этот Смысл заложен в её онтологическом основании- бесцельном бытии. И поэтому любое бытие, в чьём Смысле заложена бесцельность именуется Игрой. И лишь постольку поскольку непринято рассуждать об играх никак иначе, кроме как о самодостаточной Бесцельной Деятельности, то что сейчас обычно понимается под «играми» имеет в себе мифологическую структуру превращения игрока в машину для (т.е. с целью) участия в играх. Игрок же для игры имеет весьма посредственный смысл, так как золото игры не в её участии, а в её форме, и ценность этого золота в Искусстве Выражения этой формы Бесцельного Экзистенциирования.

Поэтому какими бы ни были на первый взгляд общими игры человеческие и игры животных при всех их сходствах и корреляционных данных («брачные игры», «обучающие игры» и т.д.), вера во все эти статистические методы и расчёты вероятностей есть суеверие[9], ничего общего с реальными играми не имеющие; цель математики или её понятие есть величина[10], и бич несущий человечеству применение «теории игр» есть не творение игр, но программирование игроков в установленных величинах «рационального поведения». И прежде чем перейти к основательной критике «современных игр», стоит для начала указать на феномен художественных форм искусства бесцельного экзистенциирования.

[1] А.Ф. Лосев: «Диалектика Мифа. Глава 8 – Принцип мифической отрешенности».

[2] Там же.

[3] Ф.Г. Юнгер: «Игры и ключ к их значению», стр.36

[4] Ф.Г. Юнгер: «Игры и ключ к их значению», стр. 266

[5] Ф.Г. Юнгер: «Игры и ключ к их значению», стр.42

[6] Г.В.Ф. Гегель «природу» Аристотеля отождествляет с пониманием «субъекта».

[7] Г.В.Ф. Гегель: «Феноменология Духа», стр.38

[8] Ф.Г. Юнгер: «Игры и ключ к их значению», стр.313

[9] Ф.Г. Юнгер: «Игры и ключ к их значению», стр.76

[10] Г.В.Ф. Гегель: «Феноменология Духа», стр.28

 

Источник

,

Читайте также

Меню