Цена «я»: одиночество, тревога и статусная гонка в обществе потребления

Знакомая тревога

Периодически в сети всплывает нарратив: «Искусственный интеллект уничтожает в человеке человеческое». Аргументация разнится: одни скорбят об утрате глубины, другие пророчат когнитивный упадок, третьи испытывают экзистенциальный ужас перед дегуманизацией. Фундамент этих дискуссий один: есть некое «мы», обладающее ценным «человеческим» началом, которое ИИ якобы отбирает.

Однако в этих спорах упускают главный вопрос: что именно мы теряем и почему решили, что это «наше» является фундаментальной константой, а не временным состоянием?

Если обратиться к концепциям двух полузабытых мыслителей — Бориса Поршнева и Джулиана Джейнса, — открывается обескураживающая перспектива. Возможно, то, что мы так яростно защищаем от LLM, вовсе не венец эволюции, а узкоспециализированный исторический инструмент, созданный для конкретной задачи. Когда задача утратит актуальность, инструмент исчезнет. И, вероятно, мы будем оплакивать его не больше, чем способность слышать голоса богов.

Краткий экскурс в теорию

Поршнев (в труде «О начале человеческой истории») и Джейнс («Происхождение сознания в процессе краха бикамерального разума») независимо друг от друга пришли к выводу: наше внутреннее «я» — это не биологический базис, а позднее культурное приобретение.

Согласно Поршневу, история человеческого сознания — это эволюция механизма суггестии → контрсуггестии → контр-контрсуггестии. Слово изначально было командой, побуждающей или тормозящей действия другого организма. Постоянное подчинение чужой воле биологически деструктивно, поэтому возникла контрсуггестия — способность фильтровать сигналы и противостоять манипуляции. Это сопротивление и стало ядром человеческого «я». Инициатор давления в ответ усложнил систему (риторика, ритуалы, догмы), что породило бесконечную коммуникативную гонку.

Фундаментом здесь выступает интердикция — запрет на действие. Семантика и познание мира вторичны по отношению к прагматике власти над другим. Сознание, по Поршневу, имеет интерпсихическую природу: «я» не живет в вакууме внутри черепной коробки, оно формируется в зазоре между «своим» и «чужим», в постоянном балансе между подчинением и протестом. Одинокий субъект Декарта здесь невозможен — без внешней команды «я» не из чего выстраивать.

Версия Джейнса звучит ещё радикальнее. Он утверждал, что долгое время у человека отсутствовала интроспекция. Решения воспринимались как внешние сигналы — глас богов или наставления предков. Современное мышление — это исторический сдвиг в теории разума и способах самоописания. Мы научились воспринимать внутренний мир как пространство, где есть «наблюдатель». Это и есть рождение интроспекции.

Яркий пример — народ пираха, описанный Дэниелом Эвереттом. У них иная «лексическая инфраструктура»: они не проводят границу между внутренним «я» и внешним миром так, как мы. То, что мы назвали бы субъективным переживанием или мыслью, они выносят вовне, в поле общения с духами. Это доказывает, что самоопределение не универсально, а целиком зависит от лингвистических и культурных рамок.

«Я» как промежуточное звено (middleware)

Контрсуггестию можно сравнить с программным прослойкой, обрабатывающей входящие коммуникативные сигналы. Когда поступает запрос, система проверяет источник на предмет статуса, угроз и попыток манипуляции. «Я» — это не сам процессор, а состояние этой прослойки, сумма накопленного опыта конфликтов, решений о доверии и сопротивлении. По Поршневу, «cogito ergo sum» логичнее переформулировать как «сопротивляюсь — значит существую».

Цена этой конструкции

За «автономность» приходится платить. Постоянная работа фильтров требует огромных ментальных ресурсов, что проявляется в фоновой тревожности, хроническом недоверии, статусных амбициях и экзистенциальном одиночестве. Мы возводим стену вокруг себя, чтобы защититься от манипуляций, и сами же страдаем от изоляции.

Забавно наблюдать, как люди, измотанные этой гонкой, паникуют при мысли об ИИ: «Я в депрессии и одинок, но не смейте отнимать у меня это ценное человеческое состояние!»

Что меняет LLM

В общении с нейросетями наш защитный механизм дает сбой. Мы реагируем на «сотрудника» гипертрофированным недоверием — защищаем статус и иерархию. В общении с ИИ контрсуггестия теряет смысл: перед нами суггестия без суггестора. Модель имитирует согласие, не имея собственных интересов и стремления к власти.

Когда посредников-алгоритмов становится больше (они пишут за нас письма, резюмируют сообщения, договариваются друг с другом), сама структура коммуникации размывается. Сигнал лишается «телесности», статуса и эмоции. Контрсуггестивный фильтр простаивает, «я» теряет почву для сборки. Некому сопротивляться — нечего формировать.

Исторический прецедент

В древности люди не воспринимали свои действия как результат собственного решения — ими «руководили» боги или духи. Исчезновение прямого контакта с божественным воспринималось шумерами как трагедия потери близкого человека. Спустя тысячелетия мы не горюем по богам, воспринимая интроспективное «я» как нечто само собой разумеющееся. Подобные исторические сдвиги всегда воспринимаются современниками как гибель человечества, но уже через пару поколений новая норма становится единственно возможной.

Смена онтологии?

Главный аргумент: «это будут уже не люди». Однако здесь важно разделить ось самоописания (Джейнс) и ось сборки «я» (Поршнев). Способ, которым мы описываем свою личность, трансформируется непрерывно: от «гнева богов» к «внутренним состояниям» и, вероятно, к «человек + мои цифровые модели». Меняется не «человечность», а лексическая инфраструктура.

Однако, если Поршнев прав и «я» — это исключительно результат сопротивления чужой воле, то с уходом суггестора в инфраструктуру «я» действительно изменится онтологически. Мы получим другую конструкцию. Это не будет катастрофой «человека вообще», это будет закат одного конкретного его формата.

Куда ведет путь

Либо мы выстроим новые формы сопротивления (коллективные структуры, регуляции), либо гонка действительно закончится, оставив контроль у владельцев инфраструктуры. В обоих случаях нынешняя форма «индивидуального я» окажется лишь временной ступенью. И оплакивать этот переход — значит оплакивать лишь один из исторических эпизодов, а не само бытие.

Финал

Провокация ИИ не в том, чтобы заменить человека. Она в том, чтобы показать: наша субъектность — это всего лишь позиция в коммуникативной сети. Полезная, эффективная, но исторически обусловленная. Защищать её стоит не как сакральную святыню, а как удобный, но устаревающий протокол — пока не создано что-то лучшее. Возможно, текущий «раунд» просто завершается, и грусть об этом — лишь признак того, что мы сами не до конца верим в незыблемость нашего комфортного, но тревожного «я».

---

Больше историй об айти и географии у меня в тг

---

 

Источник